Свободные
Шрифт:
– Да, Зои. – Голос отца. – Все записано.
– Отлично.
– Теперь уходи оттуда.
Крепко зажмуриваюсь. Тоска по отцу раздирает легкие, однако я упрямо беру себя в руки. Распахиваю глаза, гляжу на Болконского и отрезаю:
– Нет. Прости меня.
– Что? – Константин громко выдыхает. – Нет, мы же договаривались! Зои!
– Спасибо, что был рядом. Я…, - горло першит. – Я люблю тебя, пап.
Впервые называю его папой.
Смаргиваю с лица слезы и сбрасываю вызов. Ноги тут же подкашиваются от незнакомого им чувства. Неужели я, правда, сбросила трубку?
– Что ты сделала? – ледяным голосом спрашивает Валентин.
Нервно прохожусь пальцами по волосам и шумно выдыхаю. Стараюсь сосредоточиться, но недовольное лицо Болконского так и мельтешит перед глазами. Приходится преступить к делу, не успев взять себя в руки.
– Что ты делаешь, милая?
– Ваше признание слышал весь участок. – Пожимаю плечами. Затем скидываю с плеча сумку и легкомысленно бросаю ее на пол. – Вы в ловушке, Босс.
Валентин усмехается. Как мне кажется, нервно. Он отходит назад и нажимает длинными пальцами на кнопку под столом. Но никто не приходит. И не придет.
– Знаете, что сейчас случится? Мы с вами подеремся. Вы безжалостно толкнете меня в плечо, - отпрыгиваю назад и сбиваю несколько графинов с бронзовым виски, - отшвырнете в сторону, - налетаю на книжный шкаф, - и тут же отбросите к окну.
Я цепляюсь пальцами за шторы и порывисто тяну их вниз. Звучит неприятный треск, и уже через пару секунд в кабинете Болконского становится светло и ясно. Мужчина срывается с места, идет на меня, но я решительно вскидываю руку.
– Подождите, это не все!
Однако он не останавливается. Мне приходится обогнуть стол, чтобы оказаться от него как можно дальше и выиграть несколько минут.
– Ты что творишь? – удивляется Болконский. Его лицо похоже на лицо змеи, звуки – на шипение. Он пытается говорить непринужденно, легкомысленно, но каждый раз нервно подергивает плечами и косится в сторону выхода. – Ты не выйдешь живой.
– Я знаю.
– Знаешь?
– Да. Но и вам придется несладко. – Медленно наклоняюсь к столу и достаю из дубового хьюмидора округлую, тяжелую сигару. На моем лице почему-то расплывается улыбка. – Не против? Дима тоже их курил. От него пахло…, пахло именно так.
– Что ты делаешь, - шипит Болконский. Однако это не вопрос, и я нарочно оставляю его без внимания. Поджигаю сигару, делаю глубокую затяжку и мурчу от удовольствия.
– Знаете, как сложно бросить?
– А ты знаешь, как сложно убегать со сломанными ногами?
– Наверно, так же сложно, как и жить с вами под одной крышей. Неудивительно, что Дима стал тем, кем стал. Даже Иисус превратился бы в грешника, если бы жил здесь, Болконский! А вы не задумывались над своей кармой? После смерти, вас вряд ли будут ждать райские ворота.
Валентин начинает смеяться. Громко. Он пошатывается назад и спрашивает:
– Ты шутишь?
– Я спросила вполне серьезно.
– Глупая девчонка! Что же ты делаешь? Тебе жить осталось несколько минут, а ты оттачиваешь на мне свое мастерство сарказма? Милая, попрощайся со всем, что видишь, со всем, чем дышишь. Ты больше никогда глаза не откроешь.
– Вы мне угрожаете? – я намеренно двигаюсь в сторону, и мужчина
зеркально повторяет мои движения. Хмыкаю. – Знаете, я ненавидела вашего сына.– Я тоже.
Сердце екает. Я стискиваю зубы и на выдохе продолжаю:
– Дима уничтожал все, к чему прикасался, однако не по собственной воле. Только сейчас я понимаю, что у него попросту не было выбора.
– Он был слабым мальчишкой.
– Он был человеком, которого вы сломали, как ненужную игрушку.
– Не из-за меня он покончил с собой!
– Но из-за вас он никому не был нужен!
Валентин вновь звонко смеется. Потирает руками лицо и спрашивает:
– Помогает?
– В смысле?
– Ну, успокаивает? Ты же знаешь, что виновата, но все равно пытаешься обвинить в его смерти кого-то другого. Однако, милая, Дима умер, потому что ты разбила ему сердце. А не потому, что я был строгим отцом. Он жил до этого, он жил с этим, но тебя пережить не сумел.
– Так себе оправдание.
– Твое не лучше.
– А знаете, как он меня называл? – я вновь оказываюсь спиной к двери и решительно стискиваю в пальцах сигару. Сердце бешено стучит. Вот-вот и я свалюсь на пол от переизбытка чувств. – Лгунья.
– Он был прав?
На лице Болконского ухмылка. Ничто не способно пробить его каменное сердце. Он – бесчувственная статуя, в которой больше не осталось жизни. И тогда я киваю.
– Да. Он был прав.
И выпускаю сигару. Она падает в нескольких сантиметрах от моих ног и воспламеняется, смешавшись с каплями алкоголя. Тут же молниеносно огонь становится больше, разрастается и перекидывается на книги, сваленные шторы. Я смеюсь, а Болконский свирепо кидается вперед.
– Что ты делаешь!
Его попытки рвануть к двери – тщетны. Прямо между нами стеной вспыхивает пламя, и Валентину ничего не остается, кроме как кинуться обратно к дубовому столу.
Уверена, вскоре и он превратится в груду пепла.
– Знаете, что самое смешное? – я ядовито улыбаюсь, наблюдая за ужасом, светящимся в глазах у мужчины. Он резко переводит на меня взгляд, и прилизанные когда-то светлые волосы растрепаются в стороны. Огонь пылает, поднимается дым, и мне становится трудно дышать, но я не сдвигаюсь с места. Я буду смотреть на то, как он умирает. – Врать чертовски интересно.
– Нет! Ты не уйдешь! – его руки нащупывают в столе что-то тяжелое. Уже через секунду в воздухе оказывается длинный, серебристый кольт и его дуло направлено мне в голову. – Не уйдешь! Я не позволю какой-то девчонке…
– Вы горите.
– Что?
– Ваша нога…
Болконский громко выругивается и начинает тушить низ штанин огромными ладонями.
– Черт! – кричит он, похлопывая пальцами по шерстяной ткани. – Дьявол!
Все это время я не свожу с него глаз. Огонь приближается, пытается укутать в себя, как в одеяло, но я не обращаю внимания. Пот проступает на лице. Руки неприятно покалывает и жжет. Однако я твердо держу спину и наблюдаю мутными глазами за тем, как в агонии мечется мой злейший враг. Мне это нравится.