Священник

Джо выждал, потом:

— Как мне кажется, в двадцать они все сумасшедшие.

На самом деле я хотел спросить: «Можно ли ему доверять?» И спросил:

— Можно ли ему доверять?

Он снова рассмеялся:

— Господи, Джек, ну у тебя и вопросы, ты в курсе? Ты бы хоть огляделся. Это новая Ирландия — никто не верит ни в правительство, ни в церковь, о банках даже говорить нечего — они нас грабят среди бела дня и не скрывают. Единственное, чему сейчас доверяют люди, — это деньги. Жадность — новая духовность. Хочешь кому-то доверять — найди щеночка и колоти каждый день. Любить он тебя не будет, но доверять ты ему хоть обдоверяйся.

При всем цинизме, всех лжи и коварстве, что я повидал, этот натиск застал меня врасплох. Обыденная злость, такое простое пренебрежение к целому народу — эй, это же моя фишка, это я тут обиженный на жизнь.

— Это уже как-то слишком, не думаешь? — возмутился я.

Джо теперь смеялся вовсю.

— Нам хана, Джек. Мы говорим как недоделанные американцы, отъедаемся до ожирения, пьем до слепоты и растлеваем детей направо и налево. Теперь единственная религия — «своя рубашка ближе к телу», и если ты всерьез спрашиваешь, можно ли доверять какому-то пацану, скажу так: поручи ему черную работу, не потянет — увольняй к чертовой бабушке. Это новая динамика, и давай я тоже скажу по-американски… Играй или вали, чувак.

Он сделал глубокий вдох и наконец выпустил последний залп по моему самому слабому месту.

— Чего ты вообще забиваешь голову? Он же тебе не сын.

И повесил трубку — ни тебе «до свидания», ни «счастливо», ни старого ирландизма «смотри под ноги».

Видать, это и есть новая динамика.

Я не понял, помогло это или нет. А? Решил выбрать цинизм. Пусть Коди еще побегает. Уволить его к чертовой бабушке я всегда успею — или, как теперь скажут, уволить на хер?

Очередная ошибка с моей стороны.

В понедельник я начал наблюдение за домом Ридж. Дни оглушающей скуки. Сперва домохозяйка меня проведывала. Стук в дверь, ничего ли не нужно — чай, кофе, газету?

На третий раз я ответил резким «Что?»

Оставила в покое. Дочку, студентку Мэри, представила во вторник. Есть на что посмотреть: с длинными рыжеватыми волосами, со всей уверенностью новой Ирландии — 100-процентной наглостью и околонулевыми навыками.

— А чем конкретно вы занимаетесь? — уточнила она.

Могла бы сделать неплохую карьеру в полиции. Я выдал ей свою хлипкую байку. Не поверила ни слову, сказала:

— По-моему, это очень странно.

Но вмешалась ее мать, памятуя об авансе за неделю:

— Ну все, Мэри, оставь мистера Тейлора в покое.

Она нехотя оставила, но взглянула напоследок так, словно предупреждала: «Я буду наблюдать за тобой».

Хотелось сказать, что это цитата из Стинга, но промолчал. Я ходил к Чарли Бирнсу, воссоединился с Винни и накупил шесть книжек. Они стояли нечитанными на столе, свет из окна отбрасывал тень на обложки. Можно подумать, на слежке будет куча времени для чтения. Ни одного тома не открыл. В больнице я довел чуть ли не до совершенства искусство сидеть смирно. После морга и облегчения от того, что нашел там не Джеффа, мне казалось, что у меня должок перед Богом. Молитва услышана, а значит, отныне заработала система торга. Заречься пить я не мог, потому что уже несколько месяцев не брал в рот ни капли. Так что пошел в аптеку, за пачкой никотиновых пластырей. Шел уже третий день, и, хоть начался синдром отмены, он оказался не таким сильным, как я ожидал. Пачку с оставшимися сигаретами я убрал под матрас. Если совсем припрет, под рукой найдется мятое скомканное решение. Послушал Уоррена Зивона — ну, один трек. Он знал, что умирал, помнил это и я, услышал Knocking On Heaven’s Door как никогда раньше. Песня порвала меня в клочья, и я понял, что уже не смогу ее слушать.

Попробовал Эммилу. Название альбома Stumbling Into Grace — «Ввалиться в благость» — казалось уместным. Никак иначе я благость явно никак не обрету. Во втором треке, «Я буду мечтать», чувствовалась неслабая щепотка Ирландии, причем не только в тексте, — печаль веков. Четвертый, «Время в Вавилоне», звучал как диагноз современной американской психике, но это я, может, уже слишком вчитываюсь. Потом — «Сильная рука», посвящение Джун Картер, приторнее не бывает, и все же духоподъемно в меланхоличном стиле.

Может, сказались музыка, уединение, долгие пустые часы, но, как я ни старался, не мог выкинуть из головы Серену Мей, дочь Джеффа. Сильнее я уже никого полюбить не смогу. Я следил за ней, но отвлекся — и она выпала в окно. Три года от роду. Мой разум закрылся, отказывался показывать хаос, наставший после.

Я вспомнил миссис Бейли, наши разговоры. Никогда, ни разу она не теряла в меня веру. Знает Бог, сам я ее терял то и дело — когда тонул в бутылке, получал по шее, разрушал все, к чему прикасался. Так ни разу и не назвала меня по имени. Я скорбел по ней.

С ужасом осознал, что больше переживаю за людей на кладбище, чем за живых, а это обычно значит, что либо ты зажился на этом свете, либо Господь ведет нешуточную вендетту и не собирается прекращать. А переводилось все это в гнев — в ослепительную, всепоглощающую, белую боль ярости. Врезав тому мужику на мосту, на самом деле я испытал чуть ли не высвобождение. Лишь огромными усилиями заставил себя его не добивать, а ведь хотелось — до сих пор. Классическое определение депрессии — это ярость, обращенная внутрь, так что, судя по всему, я родился в депрессии. Но все, на этом, сука, хватит. Больше не уйду в эту сточную муть под названием депрессия, когда лучший момент любого дня — заползти в постель. А самый худший, конечно, — когда просыпаешься, а тебя поджидает черная туча, и ты говоришь: «Снова-здорово».

Я был котлом, который ждал спички. Просто, сука, молился о ней. В глубине души я знал, что сосредоточился на этом сталкере, радовался его появлению. Чем больше думал, как он достает Ридж, тем больше кипел. Хотелось его поймать — не ради нее, а чтобы освободить торнадо внутри. И запугивания я тоже ненавижу. Какой-то урод шныряет во тьме, следит невидимым за женщиной, — о боже, как же хотелось до него добраться.

Я отлично понимал, что отложил дело отца Малачи в долгий ящик, убеждал себя, что как раз направлялся к одной из жертв отца Джойса, когда копы утащили меня к Кленси. Решил продолжить, когда в середине недели меня подменит Коди.

А между тем время ползло, я сходил с ума.

Хотелось взять и вдарить, пробить кулаком окно. Ни следа сталкера. Я видел, как Ридж уходит на работу, потом возвращается в конце смены. Выглядела она при этом усталой и даже с похмелья — уж я-то разбираюсь.

Наконец настала среда, появился Коди с рюкзаком и беспечным настроем. Я познакомил его с хозяйкой, и он ее напрочь обаял. Приволок яблочный тарт из «Пекарни Гриффина» — такой свежий, что аромат наполнил весь дом. Хозяйка не могла нарадоваться.

— О, обожаю яблочный тарт.

Он произвел на свет пачку сливок — и покорил ее окончательно. Сказал:

— Как же без сливок, правильно я говорю?

Она — клянусь — залилась румянцем, ответила:

— Мне нельзя. Надо же следить за фигурой.

Когда я утащил Коди, она еще ворковала. Он тут же обратился в профессионала, сказал:

— Мы его поймаем, да?

— Уж я надеюсь.

— Джек, брось, что за негатив. Приучись говорить: «Я могу и я сделаю».

Он же это, сука, не всерьез? Я спросил: