Священник

— Ты это всерьез?

— Это аффирмация, Джек. Я это всегда по утрам повторяю: «Каждый день я во всем становлюсь лучше…»

Я поднял руку:

— Господи, хватит, понял я.

Обескуражил его, но ненадолго:

— Мне помогает.

Он оглядел комнату, увидел диски, спросил:

— Что слушаем?

— Эммилу Харрис, Уоррен Зивон.

— Кто?

У меня не было ни терпения, ни желания объяснять, так что я собрался на выход. Он достал коробочку в подарочной упаковке, вручил.

— Что это? — спросил я.

— Подарок в честь нашего партнерства.

Я снял бумагу и обнаружил мобильник.

— Заряжен, с деньгами, готов к рок-н-роллу, — сказал он.

Я пробормотал что-то вроде благодарности, он ответил:

— Не за что.

Я посмотрел на него — этого молокососа, полного идеалов и энтузиазма, — спросил:

— Как далеко ты готов зайти?

— Зайти?

— Если мы его поймаем, как далеко ты готов зайти, рискнуть?

Он засомневался, хотел ответить правильно, сказал:

— Мы, эм-м, сдадим его.

Мой голос сочился ядом.

— В смысле… полиции сдадим? Так ты думаешь?

— Эм-м, наверное.

Я покачал головой, и он спросил, уже с ноткой отчаяния:

— А ты как думаешь, Джек? Ты же профи.

Хотелось его помучить. Черт, кого угодно хотелось помучить, ответил:

— Подсказать, да?

Он подождал. Вся прыть, что он набрал после общения с домохозяйкой, сдувалась, и он кивнул с тревогой на лице.

— Я найду клюшку и надену на нее стальные ободья, чтобы у нее был правильный «вших». Улавливаешь?

Он уловил, но не поверил, сказал:

— В смысле — изобьем его?

Я выждал, потом ответил:

— Считай это аффирмацией.

Когда я уходил, в прихожую вышла хозяйка, проворковала:

— Какой замечательный мальчик, он ваш сын?

Я отрекся от него.

По дороге в город я чувствовал себя так, словно вышел из тюрьмы. Хромота не беспокоила — отчасти благодаря тому, что я разминал ногу, несколько дней меряя шагами комнату. Меня догнал потрепанный мужичок, спросил:

— Помнишь меня, Джек?

Все приличия у меня уже вышли, так что я ответил:

— Нет.

Он остановился, дал себя рассмотреть. Метр семьдесят, быстро лысеет, жидкие глазенки и красное лицо алкоголика. В сером кардигане, застегнутом до шеи, штанах, блестящих от постоянного ношения, слипонах с дыркой в боку левого. Сказал:

— Мятный… Мятный Грей.

Будто кто-то вылетевший из «Поп-идола», а потом я вспомнил — из школьных времен, а прозвище — из-за сладостей, которые он жевал на регулярной основе. Два его передних зуба почернели — не просто сгнили, а почернели, как уголь. Словно читая мои мысли, он сказал:

— Уже годами не ем леденцы.

— Рад видеть, — сказал я.

Не смог заставить себя назвать его по прозвищу. Годы приносят если не зрелость, то хотя бы повышенное чувство нелепого.

— Слыхал о клариссинках? — спросил он.

Я надеялся, их не сожгли или что похуже. Казалось, в эти дни можно ожидать уже чего угодно. Этот закрытый орден существовал на пожертвования. В черную годину пятидесятых они звенели в колокольчик, когда голодали, и тот звон передавал все страшное и стыдное, что есть в нищете. Кто бы тогда предсказал Кельтского тигра [26] ? Прошли те дни, когда священники обивали пороги, просили приходской сбор, а люди выключали свет в напрасной надежде убедить священника, будто никого нет дома. А я еще удивляюсь, откуда во мне столько ярости.

26

Кельтский тигр — термин, происходящий от названия «экономические тигры» (азиатские страны с резким скачком экономики) и относящийся к Ирландии 1996–2007 годов.

— Они перешли в онлайн, — сказал он.

Я думал, ослышался. Он имел в виду «линейный танец»? Монашки уже водят машины, выступают по телевизору…

Потом он добавил:

— У них свой сайт.

— Да ты шутишь — у клариссинок?

— Вот тебе крест, в новостях рассказывали.

Я покачал головой, спросил:

— А как… в смысле… давать им милостыню?

Он выдал мега-ухмылку с черными зубами во всей красе:

— Они принимают все крупные кредитные карты.

Остановился у бара «Бэл», сказал:

— Я сюда.

Я полез за мелочью, но он ответил:

— Не надо, Джек, сегодня день пособия. Но спасибо.

Тут он совсем выбил меня из колеи, развеял немногие оставшиеся иллюзии. Он рассмеялся, сказал:

— Будь у меня сайт, ты бы мне скинул пару фунтов с карты.

Я неубедительно хихикнул, признался:

— У меня ее и нет.

Он показал большие пальцы, сказал:

— Зато сердце у тебя золотое, это лучше любой карты.

Такое дорогого стоит.

Я вдруг, подчиняясь порыву, направился в Шанталлу, проверить Тома Рида, который занимался вышибалами. Задумался, бывает ли такое призвание: просыпаешься однажды утром и со всей уверенностью знаешь, что твоя миссия — поставлять вышибал миру. Дом нашел без труда — двухэтажка с ухоженным садом. Сделал глубокий вдох, постучался.

Время шоу.

Момент, который я всегда любил и ненавидел, не зная до конца, как поднять тему — прямо спросить: «Ты убийца?»

Открыла девушка. Лет двадцати, растрепанная, спросила:

— Да?

— Том дома?

Она гаркнула через плечо:

— Том!

И удалилась.

Я слышал звонки телефонов — бизнес шел бойко. Появился коротышка — лысый, грудь колесом, спортивные штаны и, я не шучу, розовая футболка с логотипом «МЫ ЗАШИБАЕМ»:

— Да?

Я протянул руку.

— Я Джек Тейлор. Вы не могли бы уделить мне время?

— Что-то продаете?

Была не была. Я сказал:

— Это по поводу отца Джойса.

На его лице промелькнула чистая мука — кровоточащая голая боль, а за ней — усталость. Он вздохнул.

— Опять эта хрень.

Я попытался изобразить сочувствие — не самая моя сильная сторона, я сразу смахиваю на мошенника, — сказал:

— Я понимаю, вам должно быть сложно.

Он пристально ко мне присмотрелся, спросил:

— Тоже жертва?

Я понял, что он о растлении, ответил:

— Нет.

Он склонил голову набок, сказал:

— Значит, ничего ты не понимаешь.

Пораздумал, затем:

— Ладно, выделю пять минут. Девушка — моя секретарша, она сейчас по уши в продажах.

Я зашел и прикрыл за собой дверь. Он провел меня на кухню, заваленную папками и бумажками. Я спросил:

— Дела, видимо, идут хорошо?

— Да, полный дурдом. Все планирую снять офис, но кто в Голуэе может его себе позволить? Кофе будешь? Есть только быстрорастворимый.