Священник
Шрифт:
Я отмахнулся, спросил:
— Давно здесь поставила машину?
Она затушила сигарету об ограду — короткими резкими ударами, отражавшими ее состояние, — сказала:
— Я ходила на службу.
Пауза.
Чего-то ожидала? Насмешки, удивления? Я промолчал — и сам когда-то посещал службы. Она продолжила:
— И когда вернулась, обнаружила… сообщение… и если ты не заметил, он разбил окно.
Да, это я упустил.
Она уставилась на мой карман, спросила:
— Собираешь улики для… чего, теста ДНК?
Хотелось влепить ей пощечину, кому угодно, сказал:
— Я тебя кое о чем попрошу.
Она подождала, барабаня пальцами
Выбрал:
— Повспоминай, кого ты арестовала за последние годы. Особенно тех, кто тебе угрожал, кто готов отомстить.
Она встала.
— Будто это поможет. Что, думаешь, те, кого я закрывала, вежливо со мной общались? Боже, ты сам был копом — они все угрожают, или ты уже забыл?
Двинулась прочь, и я спросил:
— А как же машина?
Не сбиваясь с шага:
— В жопу машину.
Пожилой прихожанин, шагая мимо, взглянул на меня, бросил:
— Ну и леди нынче пошли, что за выражения.
— Поверьте, это не леди, — сказал я.
14
Вечное безмолвие этих бесконечных пространств меня пугает.
1957. Голуэй, неделя перед Пасхой.
На десять шиллингов от священника мальчик купил себе гору шоколадок. Сидя на унитазе с разбросанными у ног фантиками, он чувствовал, как внутри все переворачивается, потом к горлу подступила рвота. Он чуть ли не радовался — хоть отвлекло от кровотечения в заднем проходе. С растущей тошнотой потянулся за новым батончиком, запихал себе в рот. Иногда это помогало не думать о воскресенье, о службе, о том, что будет потом. Шесть недель назад мать спросила, от чего он откажется на пост, он ответил «от шоколада» и начал неудержимо хихикать.
Потянулся за новым батончиком.
Я перечитал кучу детективов. Особенно люблю про частных сыщиков. Все алкоголики — обреченные романтики, а идея чужака-одиночки, который идет наперекор всему, — это прямо как в кино: «Как его не полюбить».
В таких книжках обожают слово «неотступный». С этим словом в уме я продолжал вести дело священника. Пришло время встретиться со вторым подозреваемым — инженером Майклом Клэром. Я неотступно прошерстил телефонный справочник, нашел его компанию, позвонил и наткнулся на секретаршу. Очень веселую — настолько, что я заподозрил сарказм. Примерно так:
— Офис Майкла Клэра, могу вам чем-то помочь?
Ее голос лучился позитивом, подразумевавшим, что помочь она была бы прямо-таки счастлива. Прикалывается? Единственный англицизм, который в Ирландии переняли охотно, — угрюмость. Обычно если звонишь в компанию, слышишь:
— Что?
Будто ты их от любовных ласк оторвал.
Поэтому я немного сбился с мысли, пробормотал, что я друг менеджера вышибал Тома Рида, он сказал, что мне сможет помочь мистер Клэр. Она сказала:
— Вы не могли бы немного подождать, я проверю его график?
Не мог бы?..
Затем:
— Мистер Клэр свободен в полдень. Можно записать ваше имя, пожалуйста?
— Джек Тейлор.
— Вам удобно в полдень, мистер
Тейлор?Я заверил, что удобно, и она закончила на:
— Будем вас ждать.
«Доброго дня» не добавила, но подразумевала.
Как же мы американизируемся.
Время еще было, и я снова попробовал послушать музыку. Нацепил наушники, поставил Джонни Кэша. Его гранитный голос — древний, как камни в Коннемаре. Потом песня Nine Inch Nails — Hurt.
Ох блин.
Убийственный текст, его истина резала по всему, что во мне осталось живого. Реабилитированным алкоголикам трудно слушать песню Кристофферсона One Day At A Time. Как нож по сердцу. Каждый раз, как слышишь, думаешь: «Господи Иисусе».
И не от почтения.
О Hurt нужно в обязательном порядке спрашивать на входе собраний АА:
— Имеет ли для вас значение эта песня, кромсает ли вас?
Нет — гуляй отсюда.
Она раскрывала целые коридоры боли — смерти Шона, владельца «У Грогана», Брендана Кросса, бывшего копа; жестянщиков, всех шестерых; моих родителей; Уоррена Зивона; и, о боже, Серены Мей.
И это еще не все. Поэтому когда Джонни едко завел об империи из грязи, пришлось сорвать наушники. Руки тряслись. Я пенял на никотиновые пластыри. Сижу весь в пластырях, трезвый и охреневший. Снова ходил в «Эйдж Консерн», выложил тридцать евро — целое состояние для благотворительной комиссионки, — и облачился в свой улов. Черный пиджак, белая футболка, черные джинсы, «тимберленды».
Посмотрелся в зеркало.
Сборная солянка.
Если нравится образ «гробовщик закупается в "Гэпе"», то нормально. И все-таки это на окраинах респектабельности, но с намеком, что я свой, крутой. Как мы себя только не обманываем каждый, сука, день. Альтернатива — не вставать с кровати, заряженный пистолет под подушкой. В порыве экстравагантности купил лосьон после бритья «Поло». Ну, продавщица была миленькая, а я дурак, все ради любви, почему нет? «Брют» у них кончился, а то иначе кто знает? Побрызгал — он жег, как сволочь. Я был готов к расследованию, пах если не как роза, то явно как человек, не оторванный от реальности.
Без понятной причины на ум пришла строчка: «Дитя есть отец человека».
Это еще что за херня?
И что важнее — чья? Теннисона, Браунинга — в общем, кто-то из британских тяжеловесов. [29]
Офис Майкла Клэра заходился в здании «Дун-Энгус» в конце Лонг-Уок. Более престижного адреса не найти — прямо напротив моего стряпчего. Слыхали — только что из дома для помешанных, а туда же: мой стряпчий. Это здание говорило… деньги, деньги, деньги.
29
Из эпиграфа My Heart Leaps Up (1802) Уильяма Вордсворта.
Куча денег.
Лонг-Уок — один из моих любимых маршрутов. Проходишь под Испанской аркой, потом вдоль воды, на другой стороне — Кладдах. Место отмечает Пирс Ниммо. Перед тобой лежит Голуэйская бухта, почти различимы Аранские острова. Если когда-нибудь повезет или всерьез разбогатею, туда и соберусь — хотя бы устроить базу. Крики чаек, запах океана, дышится большими глотками и хочется вознести молитву благодарности. Для артистов должно быть обязательным жить там — оазис души. А уж если день солнечный, то, Пресвятый Господи, ты словно избран.