Телепупс

Так вот, первоначально, сопровождающий из службы охраны территории сказал, что Шура, как всегда слегка нетрезвый (читай пьяный до невменяемости) не удержался и покатился по псевдогранитным ступенькам, с хрустом ломая ребра, руки и ноги. Личный телохранитель Шуры в это время осматривал квартиру, которая не снабжена стационарной домохозяйкой и поэтому ночью (рано утром) пуста. Странность в том, что по утверждению телохранителя он оставил свой объект отдыхать в углу у входной двери, иначе говоря, в пяти метрах от лестницы. А парень из securities, который помогал кантовать тело, сказал, что этот «слегка нетрезвый мужчина» вырвался и побежал к лестнице.

— Вы следите за моей мыслью?

Я следил и еще как. Хотя, впрочем, следить было уже не за чем. История кончилась также неожиданно как и началась. Через двадцать минут после того, как милиция прибыла на место происшествия, раздался звонок из Управления о том, что дело передается для расследования в Генеральную прокуратуру. А еще минут через несколько приехали спецы для обследования места преступления. Они-то и занялись вывозом всех документов, мебели и наборного паркета, который доломали только сегодня утром. Судя по довольному выражению лица докладывающего мне подполковника, он воспринял этот неожиданный поворот весьма благосклонно.

— То есть вы хотите сказать, что это был не несчастный случай. В квартире под видом обыска что-то искали?

— Я такого не говорил. Я лишь обращаю внимание на несовпадения в рассказах двух свидетелей, которые последними видели потерпевшего и с ним общались. Мы даже не успели снять с них показания, как их у нас забрали.

— Наверное, переживаете, что такое перспективное дело накрылось.

Не моргнув глазом, страж правопорядка ответил, что жалеет:

— Очень. Аж, слов нет.

Говорят, человек, если испытывает нехватку слов, то есть информационных носителей, то начинает эти носители, то есть слова, выдумывать. Вот, русский мат. Он красноречиво разбросан по потоку людской мысли и, может быть когда-то, очень давно имел строго определенную смысловую нагрузку. Даже наверняка имел… Правда, со временем весь его смысл выродился в чувства, рожденные отсутствием тех самых нужных, но неизвестных слов. Вместо них, наш народ-богоносец с удовольствием использует всякие непотребные междометья и падежи. Это вовсе не означает, что человек, а особенно русский, этакий выдумщик и фантазер. Это свидетельствует, что homo sapiens sapiens обладает системным мышлением, которое не терпит терминологической пустоты.

Человек разумный, образованный, да к тому же в меру брезгливый к себе и миру, стараясь избежать системных пробелов, вынужден много учиться и думать. Буквально постоянно. Мозг таких перегрузок не выдерживает и потихоньку начинает съезжать с катушек. Отсюда проистекает пьянство, наркомания, мировая литература и Нобелевские премии. А еще в таких нечеловеческих условиях существует на удивление много народу. Про них пишут в газетах, их показывают по телевизору и берут многочисленные интервью, а потом долго и нудно обсуждают то, что кто-то из них по неосторожности ляпнул. Например, что-то вроде:

«Voluntas populi suprema lex» [1] .

Все натурально разевают рот и много лет спустя приводят этот перл в качестве великой и недоступной мудрости. Наверняка, когда Цицерон рожал сию банальность, он не думал, что только благодаря подобным словесам и останется в истории. А вся его высшая воля народа превратиться в патологические метания моих мыслей-скакунов о том, куда эту, блядь, voluntas направить.

На лавры пламенного трибуна и велеречивого адвоката я не претендую, но рожденная давешним милиционером системная пустота настоятельно требовала, чтобы ее наградили названием и придали глубокий смысл.

1

«Воля народа — высший закон» (лат.).

— Это заговор, — решил я и ужаснулся тому, что подумал.

Терпеть не могу думать!

Сразу, как начинаешь, в голову приходят не только бессмертные словеса про вечность и все человечество скопом, но и фразы про единственного его представителя, который действительно вызывает мой неподдельный интерес — про меня незабвенного. Очень хочется сказать что-то хорошее и не получается. Вспоминаются давно забытые фразы о собственной творческой бездарности и духовной бледности, которыми Бог наделил раба своего с избытком, забыв, однако о таланте и сильном характере. Наполеон в мои годы… Македонский в это время… Пушкин или какая-нибудь Денежкина…

— Алло!

— Привет. — Директор кисло улыбнулся и сразу пропал из кадра.

— Это не ты мне, а я тебе должен звонить.

— Почему?

— Потому что мне плохо.

— А ты думаешь, мне хорошо?

— И что ты делаешь?

— Общаюсь с прокуратурой.

— Нет, это я с ней…

— Я тоже. Сейчас сам увидишь, — пообещал Директор, и я почти сразу получил картинку маски-шоу в кабинетах нашего офиса. Пятнистые люди с круглыми прорезями для губ и глаз вместо лица тыкали дулами короткоствольных автоматов в затылки лежащей охраны. Из двери с надписью «ШУРА» выносили коробки, а рядом стояли наши юристы и размахивали какими-то бумажками. Их лениво сдерживал один единственный и уже знакомый мне прокурор с инициалами из трех «К». — У них был ордер подписанный генеральным. Изъяли всю Шуркину документацию. Даже ячейку в банке вскрыли.

— И мебель будут выносить? — спросил я, небезосновательно ожидая повторения ситуации с паркетом и подвесными потолками в квартире нашего покалеченного продюсера.

— Ты все шутишь.

— Да какие тут. — В кадр влезла камера МВДешного канала «Стража». На заднем фоне щелкали вспышки одинаковых японо-китайских туристов. Экскурсовод нервно махал красным флажком, но на него не обращали внимания. — У Шуры из квартиры уже.

— Серьезно?

— По-моему, серьезней некуда.

— Черт, а я в своей квартире недавно обстановку поменял.

— Ты главное не волнуйся.

— Кто бы говорил.

Я представлял себя в эпицентре страшного торнадо, остановить которое было моим истинным предназначением. Я гордо реял буревестником, а окружающие меня гагары занимались собственными делами. По улице туда-сюда шелестели машины, сновали пешеходы, на рекламных экранах по-прежнему что-то рекламировали, по телеку по-прежнему что-то показывали. Торнадо никак не хотело начинаться, а воля народа проявиться. Моя пингвинья тушка глупо пряталась во дворе старого петербургского дома обильно украшенного лепниной.

Настоящий кошмар. Хичкок в России.

Лучше бы я продолжал бы трудиться в сфере общественного питания. А еще лучше, вернулся бы в родные пенаты и устроился каким-нибудь… Ну, я не знаю. Литературным критиком или учителем русской словесности. Тогда бы уж точно не пришлось заниматься такой дребеденью как выборы, реклама, бесконечная текила, рулетка и бабы. Так и представляю. Прихожу вечером домой уставший и счастливый, падаю на диван и до утра размышляю о своей бессмертной душе. Почему о ней? Так ведь невозможно размышлять ни о чем другом на голодный желудок и без секса.