Телепупс

— Хочу. И поэтому смотрю Walt Disney Channel.

— Каждый хочет свою правду. Слышишь? Свою! И только ее! Привычную, спокойную, нежную. Если дать зрителю то чего он хочет по приемлемой цене, то он сожрет и попросит добавки. В такие моменты у телечеловека атрофируются все вкусовые рецепторы, он верит в им же самим выдуманного фантома, да еще и деньги за это платит. Останется подбрасывать куски высококачественного дерьма, то есть продукта, и внимательно следить за технологией. Если мы, сказав нужную им правду, в следующий раз покажем неправду, у зрителя палец на нашей кнопке не задержится. Переключит.

— Все что ты говоришь, называется «Голландский синдром». — Эдуард много читал и занимался самообразованием в области профессиональных интересов. — Ты еще не стал заложником зрителя, но уже заболел. Сколько раз всякого рода теле-передвижники пытались заигрывать с народом посредством интерактива? Бессчетно. И ничего из этого не выходило, до тех пор, пока не изобрели застеколье. Вот и получается, что кроме этого самого застеколья никакой аморфной правды нет. Ее вообще нет!

— Есть! Она другая! О ней забыли! О ней никто не может ничего сказать, потому что ее чувствуют, а не знают. Ее хотят найти, переключая каналы. Не находят на одном и бегут на другой. Ты думаешь, почему толпы придурков шарахаются по площадям и улицам во время шоу «Разбей витрину»?

— Постой, дай угадаю. — Судя по лицу, Эдик собирался чихнуть. — Неужели ищут правду?! Ха-ха-ха!!!

— Да! И не находят! Им надо ее дать.

— И они сразу перестанут бить витрины?

— Да, не в этом дело! Их надо зарядить идеями.

— Боже мой! Какими еще идеями?!

Основанными на реальности, а не на фантомах.

Лю прислала файлик менее экспресивный и гораздо более аккуратный, чем у Зоеньки. Она послушно выполнила все то, что было велено. Ей прикрепили скрытые камеры и она пошла опрашивать деловых середнячков в политкорректный City.

— Вам нравиться Россия?

— Э-э-э…

— Вам нравиться Россия?

— Что?

— Вам нравиться Россия?

— Да.

Лю заучила наизусть все нужные мне вопросы и как попка повторяла их беловоротничковым людям. Удивительно, но разговорить удалось третьего по счету.

— Что вам нравиться в России?

— Ну-у-у…

— Свобода?

— Да.

— Возможности?

— Да.

— Удобство жизни?

— Да.

— В чем оно выражается?

— Ну, как вам сказать… — Что сказать он так и не придумал.

— Что вас пугает?

— Инфляция.

Кроме этого его пугали эпидемии в Юго-Восточной Азии, из-за которых он не может поехать туда в отпуск, возможность увольнения, из-за экономического кризиса, будущее детей и импотенция. Лю спросила прямо:

— Вас пугает импотенция?

— !!!?

— Очень?

«ДА-да-дадададада-да-ДА!!!!»

Его переменившееся лицо было самим олицетворением мужских страхов:

— Извините, я не буду отвечать на этот вопрос.

После столь интимного ответа большинство опрашиваемых спешило по делам. Мало кто мог осмысленно сказать, что ему нравиться, но все с радостью говорили, что бояться. По-моему нам не важно чего бояться. Войны, соседей, тещи, начальника, показаться смешным, жалким, глупым. Да мало ли! Важно бояться.

— …

— Не знаю, что такое гражданское общество, но если мне будет здесь неудобно, я постараюсь отсюда уехать.

Неудобно что?

Бояться?

— Я где-то читал, что избыточное количество товаров вредно для человека. Среднее человеческое сознание не может справиться более чем с семью понятиями одновременно. Наш мозг жаждет простоты, потому что слишком большой выбор ведет к фрустрации. Товаров много, а выбора нет. Это доставляет страдания. Душевные. Если подойти к идеям, идеологиям и всяким другим разным философиям с точки зрения маркетинга, то большое количество идей так же неестественно.

— Вредно, — глубокомысленно добавил я и все-таки нажал СОХРАНИТЬ КАК… Синенькие вагончики унесли файлик Лю в папку «Лучшее».

— Мы остановились на последствиях. — Эдик настолько адаптировался в полутемной каморке, что счел возможным снять пиджак и ослабить галстук. — Как ты себе представляешь реализацию нашего понимания того, что у них…

— У кого?

— Ну, типа, у народа, — Эдик неопределенно помахал рукой. — У них фрустрация, но сами они об этом не догадываются.

— Вот-вот. Мы подошли к самой сути. Темп жизни и количество товарно-информационного мусора растет, а значит, растет потребность в чем-то настоящем, реальном, подлинном, чистом и конкретном. Потребность в чувствах, а не в знании, которое стало неестественно рациональным, а мы с тобой знаем, что весь мир рационализировать невозможно.

— Экий ты мечтатель.

— Практик! Как мы делали «Президент-Шоу»? Очень просто. Был заказ на управляемость, были проектные ограничения по финансам, срокам, персоналиям и другая шняга. Эмоциональную составляющую мы довыдумывали уже потом, навязывая ее зрителям и увеличивая их психологическую неустойчивость. Сейчас мы с тобой в уникальной ситуации. Сначала выберем работоспособную легенду, миф, а затем подготовим под нее продукт.

— Это ты про «Нравится ли вам Россия»? — Эдик вложил в вопрос максимум сарказма.

— Ну, да. — Я вложил в ответ максимум простоты.

— Лопух! Таких умных, да прытких.…

— Знаю. Было много.

— …на столбах вещали.

— Так то раньше. При президенте Горохе. Тогда еще и России настоящей не было. Были какие-то… то ли русские, то ли советские. Теперь мы все россияне. Древнейшая историческая общность, существующая на земле. И при этом совершенно новая. NEW! Сколько лет прошло с тех пор, когда у нас появилась new-Россия? А сколько лет с тех пор, когда мы стали осознавать себя особенными? Не больше десяти. С тех самых пор, когда у нас появилось «Президент-Шоу» и новая избирательная вертикаль. Мы создали новых людей. Я их создал. Теперь им надо вложить в голову мысли.

— А я-то думал, у тебя что-то оригинальное родилось.

— Да, не оригинально. — Я кивнул, хотя мне этого не хотелось. — Зато практично и просто. Идеям нужно вернуть смысл, чтобы люди…

— Типа народ?

— Ну, да. Чтобы народ смог оглянуться в прошлое, понять самого себя и потом, только потом понимать других. Наш новый проект будет использовать ценности и героические примеры, имеющие твердые основы в людском сознании, а самое главное имеющие будущее. Вот, например, россияне считаются страшно демократичными людьми. Это доказывает популярность «Президент-Шоу» и всеобщая любовь к выбранному Президенту. Никуда Россия от демократического Шоу не денется. Это наше будущее, которое мы хотим и любим. Но эта любовь какая-то односторонняя, пассивная она какая-то. Президент поет хиты, кричит со сцены: «Спасибо! Я с вами! Я вас люблю! Я такой же, как вы!». Публика ему рукоплещет и на этом акт любви заканчивается. Нет продолжения. Обратной связи нет. На самом деле, мы занимаемся не любовью, а онанизмом. Такое ощущение, что мы живем в браке вот уже 25 лет и наперед знаем, что друг другу скажем, что подумаем, что сделаем. Даже Камасутра нас не радует. Сплошная пастила и гламур. Народ подзабыл, что Президента не обязательно любить. Можно, например, ненавидеть.