Темные числа

– Доброе утро! Несказанно рад наконец-то познакомиться с коллегой. Я Фома.

Леонид с трудом выдавил «Приятно познакомиться». От запаха мокрых туфель желудок взбунтовался так, что Леониду пришлось задержать дыхание и предусмотрительно придвинуть к себе мусорную корзину, стоявшую под доской.

– Если вы предпочитаете этот чертежный прибор, я могу перейти к другому, – предложил Ткачёв, на висках у него обозначились вены. Он низко наклонил голову, и Леонида замутило сильнее. Из кармана Ткачёва посыпались кружочки от карточного перфоратора, которые Леонид принял за конфетти. Он еще раз протер глаза, а когда открыл их, увидел Орловского. Глаза главного конструктора были покрасневшими, щеки – землистого цвета, но он все равно улыбался.

– А вы скрытный человек, каких мало. За весь вечер и словом не обмолвились, что готовитесь стать отцом. Поздравляю, Леонид Михайлович!

Леонид вяло отмахнулся:

– В августе.

– Как бы не так! Только что звонили из больницы.

Леонид непонимающе глядел, как Орловский извлекает из-под рабочего халата еще одну бутылку.

– Ваша супруга вчера родила девочку.

Леонида вырвало в пустую мусорную корзину.

ГЛМ

Москва, 1961–1966 годы

У Ткачёвых Леонид чувствовал себя как дома. Коммунальная квартира, где жили Фома и его супруга Галина, принадлежала когда-то зажиточному виноторговцу. Ткачёвым досталась бывшая гостиная. Прежние жильцы разделили ее фанерными перегородками на три с половиной комнаты. Из комнаты без окон две двери вели в спальню и кладовку, за которой находился кабинет Фомы. Дверь в спальню обычно оставляли открытой, так в комнату попадал свет и свежий воздух. В гостиной сохранилась лепнина – виноградные гроздья – и поблекшая аллегория на потолке: ее можно было увидеть целиком, обойдя все три с половиной комнаты. Фома с женой спорили, то ли это «Аллегория с Венерой и Амуром», то ли «Время, открывающее истину»; Леонид не хотел принимать ничью сторону.

В серванте Фома хранил модели кораблей: шлюпы, шебеки, баркентины, парусные пароходы, линейные крейсеры и сухогрузы. Некоторые экземпляры были не больше ногтя. У стены, отделявшей комнату от общего коридора, высились до самого потолка книжные полки. С недорогими трудами классиков коммунизма и шестьюдесятью шестью томами Большой советской энциклопедии соседствовали томики Сапфо и Чернышевского, всевозможных Ивановых, Катаевых, Толстых и так далее. Большую часть этой библиотеки Ткачёвы нашли у себя подвале за ветхой кирпичной стенкой. Книги в основном находились в плачевном состоянии. Фома восторгался звукоизолирующими свойствами библиотеки и никому не давал читать эти книги: «Пока они стоят вплотную, я сплю превосходно».

Леонид кивнул: ни плач заболевших младенцев, ни ссоры соседей, ни хлопанье дверьми, ни концерты свистящих чайников не проникали через эту защитную стену.

Коридор, кухню, ванную и туалет Ткачёвы вынуждены были делить с восьмью жильцами. Фома не знал, кто из них повесил на двери в туалете шутки о кибернетике, вырезанные из «Крокодила», но счел их появление хорошим знаком – свидетельством, что соседям не чужды новейшие научные разработки.

Галина подавала на стол маринованную селедку и одна бежала в оперу или в кино либо обратно на кухню. Так проходил каждый третий или четвертый субботний вечер, с тех пор как Леонид и Фома стали вместе работать в КБ ОМЭМ.

Их разговоры в большинстве своем напоминали засасывающий по пояс зыбучий песок, из которого они не могли выбраться до рассвета. Во время таких бесед Фома по многу раз то бледнел, то багровел, в зависимости от того, о чем шла речь. Когда на висках у него вздувались жилы, он замолкал посреди предложения и менял тему, поэтому некоторые истории и рассуждения дробились на части, растягиваясь на несколько дней, а то и недель. Лишь постепенно Леонид полностью узнал биографию Фомы.

Он родился в Твери и много лет не выезжал за ее пределы. «В Твери я переболел скарлатиной, но как только город переименовали в честь Калинина, я подхватил краснуху, ветрянку, потом свинку и перенес сотрясение мозга». Подростком Фома неуклюже играл в городки и не подавал надежд как аккордеонист. «В юности что-то еще могло измениться к лучшему, но что поделаешь?»

Иногда звучала и другая версия. Маленький Фома, играя в городки, был грозой противников и аккордеонистом от бога. «Мне были открыты многие пути, но что поделаешь?»

Не было сомнений, что уже в школе он мастерски строил модели кораблей, обожал сказочные повести Волкова и фильм «Остров сокровищ» Вайнштока, да, «Кто не с нами, тот трус и враг!». Его мировоззрение подверглось серьезному испытанию, когда немецкая армия пересекла границы Советского Союза. «Великий и ужасный волшебник Изумрудного города молчал дней десять, а потом вдруг обратился ко мне как к гражданину и брату».

Но не все, как скоро выяснилось, подхватили новую песню Сталина. Усталый военный комиссар вытолкал Фому из призывного пункта в приемную и мрачно крикнул, что если еще какой-нибудь идиот пропустит несовершеннолетнего, то сразу же сам отправится на передовую.

Когда фронт угрожающе приблизился к Калинину, в первую очередь эвакуировали фабрику, где мать Фомы работала наладчицей станков. «Так я и попал за Урал».

Вокруг завода, в кратчайшее время выстроенного в чистом поле, возвели стены. «На заводской цех стройматериалов хватило, а на жилые бараки уже нет. Мама, как и большинство рабочих, после смены оставалась спать у работающих станков. Там было сухо и тепло».

Фома же обустроился в пещере, собирал дрова, грибы и ягоды, познакомился с несколькими неприятными микробами. Он представлял, как будет героически бороться со снежными заносами, но уже осенью мать отправила его в близлежащий поселок Папанинское работать на фабрике. «Фабричный корпус возвели незадолго до войны из ничего. Рабочее общежитие находилось еще в стадии строительства, одна коробка. К счастью, трубы для вывода отработанного тепла с фабрики уже проложили, и их можно было временно подключить к системе отопления с помощью пожарных шлангов, которые из-за перепадов температур становились хрупкими и переламывались».

Наконец Фома достиг возраста, когда из него в ускоренном порядке можно было выковать стрелка и отправить в Венский лес. Там он получил ранение. Взрывной волной его швырнуло о ствол сосны. «…И все почернело».

Во всяком случае, такая версия звучала в пяти-семи рассказах. Дважды он говорил, что его швырнуло о телеграфный столб, но это мелкая нестыковка. Факт остается фактом: Фома очнулся уже в лазарете. Мир восстанавливался из кусочков, при этом некоторые из них явно встали не на свое место. К примеру, цифры теперь доходили до сознания Фомы быстрее, чем слова. В этом состоянии внезапно прояснилось множество взаимосвязей, «скажем, что между любым числом и его квадратом находится как минимум одно простое число».

К тому времени, когда Фома поправился, война в Европе давно закончилась. Он успел сделать новые открытия: у австрийских поварих никогда не получаются приличные блины, только какая-то размазня; граната безвозвратно лишила цвета его волосы; а мир – это корабль, построенный из уравнений. «Вот что я тогда понял».

Твердо решив использовать новые знания, Фома поступил в университет. Он изучал в Москве политэкономию и математическую экономику. Из интервалов между знаками он с лунатической уверенностью делал правильные выводы. Юные выпускники школ и преждевременно поседевшие мужчины в тусклых костюмах считали, что он далеко пойдет.