Темные числа

Так и было, пока однажды на занятиях студенческого кружка, где обсуждали восьмую главу «Краткого курса истории ВКП(б)», все не испортил союз «но». «Я сказал, что о Троцком можно говорить что угодно, но… а потом то одно, то другое, просто мысли, которые пришли мне в голову, пока я служил в армии. А кто-то с хорошей памятью доложил об этом „но“ куда следует».

Там заключили, что реакционные взгляды Фомы неразрывно связаны с антигуманистическим мировоззрением. Он было бросил на другую чашу весов медали «За отвагу», «За взятие Вены» и «За победу над Германией», но металл не перевесил. Ему настоятельно рекомендовали перейти на производство и там найти точки соприкосновения с прогрессивным образом мыслей победившего пролетариата. «Профессор Кагги-Кар спас меня, отправив к своему бывшему аспиранту. Так я попал в Кыргызский государственный университет во Фрунзе, началась своего рода академическая ссылка».

В сфере вычислительных машин история КПСС играла меньшую роль, чем в политэкономии. Фома, хорошо зарекомендовавший себя во время строительства первого в Киргизской ССР вычислительного центра, остался там работать преподавателем. Вдобавок ему позволили продолжать исследования арифметико-логических устройств. «Самые быстрые и самые мелкие элементы с технической точки зрения чаще всего самые сложные. Задачей было найти приемлемые компромиссы между скоростью и сложностью технического исполнения, основные принципы для последующих поколений ЭВМ. Я, можно сказать, в какой-то степени остался экономистом и вдобавок стал инженером. Пожалуй, ничего лучше того „но“ не могло сорваться у меня с языка».

Однако время от времени в его голосе звучало сожаление, что он так и не получил диплом по специальности «политэкономия». «Как знать, может, я стал бы важной птицей, а?»

Когда ему наконец позволили вернуться в Москву, он был уже кандидатом наук – не говоря о том, что между делом Фома освоил множество печальных мелодий на аккордеоне. «Городошную биту я, правда, уже много лет не держал в руках. И модели кораблей забросил, с тех пор как занимаюсь своей маленькой ГЛМ».

Увидев куб в кабинете Фомы, никто бы не сказал, что это универсальная вычислительная машина. Устройство объемом кубический метр находилось на металлической стойке высотой около полуметра. Жестяной лакированный кожух в бело-голубую полоску крепился барашковыми гайками. Виски Фомы сияли от гордости, когда он впервые привел Леонида к себе в кабинет. Еще никто не удостоился чести заглянуть во внутренности машины, и Фома сказал Леониду: «Как ни грустно тебя разочаровывать, ничего не изменится, пока машина не будет полностью готова и я не закончу все контрольные испытания».

Тем не менее по инструментам часовщика и крошечным деталям на верстаке можно было понять, насколько сложно устроена ГЛМ. Хотя Фома держал в тайне технические подробности, он охотно объяснил Леониду, почему конструкция обязательно должна быть механической.

– Иначе мир никогда не узнает, было ли подобное возможно уже сто лет назад. Разумеется, при ограниченных средствах мне никогда не создать нечто большее, чем этот экспериментальный образец. Чтобы выполнять все необходимые операции, ГЛМ должна быть объемом не меньше пятисот кубометров. Модель меньше осилил бы разве что косой левша из Тулы.

– Кузнец, который подковал блоху, да еще и подписи на подковах поставил?

– Хм!

Работать над кубом Фома начал еще в Киргизской ССР. Там он ознакомился с дневниками Тетеревкина – редкой книгой в великолепном переплете, которую подарил Галине на именины и в тот же вечер сам взял почитать. Тетеревкин описывал показанный ему в Англии демонстратор разностной машины.

– Ты знаешь, что это первое упоминание о машине Бэббиджа на русском языке? Согласно той главе, такие машины – в завершенном виде – способны выполнять любые задачи, человеку нужно только дать им инструкции.

– А я думал, так сказала какая-то англичанка. Я читал в одной из маминых книг, – вставил Леонид.

– Так и есть, но это вдохновило Тетеревкина. Тогда ему и пришла в голову идея, что машина сможет дописать его последнюю поэму. Вот, слушай: «Во имя блага всего рода человеческого мой Железный Голем будет водить пером, неустанно фиксируя нашу историю, час за часом, шаг за шагом. Он будет способен описывать и то, что только произойдет, вплоть до Страшного Суда». А сейчас я прочитаю, что думает об этом издатель: «Таким образом, мы должны исходить из того, что Тетеревкин не владел ивритом. Иначе он назвал бы машину по-другому». Что скажешь?

Не дожидаясь ответа, Фома принялся выдвигать многочисленные ящики и доставать стопки желтых перфокарт. Леонид, который уже много раз наблюдал за работой ГЛМ, знал, что сейчас произойдет. Желтые перфокарты Фома сначала вставлял в приемник куба – на них были записаны инструкции по управлению. Заготовки, видимо, перекочевали сюда из запасов КБ ОМЭМ, этим объяснялось, почему Фома так часто сам вызывался помочь на складе материалов. По оценкам Леонида, в ящиках, под верстаком и рядом с кубом скопилось уже, наверное, несколько сотен картонных карточек. Когда заканчивалось считывание желтых карт, Фома засовывал в пасть машины несколько стопок перфокарт цвета цемента – на них, судя по всему, находились входные данные. Вскоре ГЛМ начинала жужжать, как музыкальная шкатулка, порой раздавался вой, напоминавший звук вращающегося волчка. Было непонятно, что запускает машину – «заведенная пружина или маленький электродвигатель».

Как ни пытался Леонид – и напрямую, и намеками – задать этот вопрос, Фома всякий раз лишь подкручивал тюленьи усы.

Пока ГЛМ производила расчеты, Фома складывал желтые перфокарты обратно в пронумерованные ящики у правой стены. Кабинет был так мал, что выдвинутые ящики почти касались куба. Когда раздавался звуковой сигнал, Фома вставлял в приемник новую заготовку. Куб начинал погромыхивать, и карта наконец выскакивала через щель с обратной стороны. Пока Фома, прищурившись, разглядывал закодированную перфокарту, из отверстия с нижней стороны куба в ведро сыпались крохотные кружочки. Если Фома оставался доволен результатом обработки данных, он клал карточку на стеллаж у левой стены. Если результат его не удовлетворял, он почесывал виски и клал карточку в стопку рядом с ведром. Из ведра, хотя его содержимое регулярно выбрасывали, все время грозил вывалиться мусор.

Галина призналась Леониду, что обожает царящую в кабинете мужа научную атмосферу, обещающую грандиозные свершения. Леонид попытался неопределенно улыбнуться, но из-за шрамов получилась скорее злобная усмешка.

Неделя за неделей, месяц за месяцем стопки карт вокруг куба росли. Фоме надоело перекладывать их всякий раз, когда нужно было открыть нижние ящики или подойти к верстаку, и он расширил склад, заняв кладовку и оставив только узкий проход между стопками. Из этого лабиринта в комнату постоянно проникали кружочки, которые Галина беспрекословно выметала и сжигала в голландской печке.

Когда конструкторское бюро ОМЭМ закрыли, Фома устроился работать в вычислительный центр Межповэффа. Однако там вычислительные устройства уже были перепрограммированы на магнитные носители, и кладовщица зорко следила за сохранившимися запасами картонных карточек. Фома забеспокоился. Одно время казалось, что снабжение дешевыми перфокартами прервалось, но выяснилось, что в Межповэффе по первому требованию предоставляли каталожные карточки. Картон имел точь-в-точь необходимую толщину, и отныне Фома вручную вырезал перфокарты. Вскоре в комнате пришлось поставить еще один стеллаж. Опасаясь, что карточки перепутаются, он запретил вытирать рядом с ними пыль. Это касалось и моделей кораблей, но те хотя бы стояли за стеклом. Шли месяцы, и многообещающая научная атмосфера постепенно сменялась атмосферой неприкрытого недовольства. Решившись на серьезный разговор с супругом, Галина уже не смогла пробраться к нему сквозь лабиринт перфокарт.

Как-то вечером Фома вернулся с работы и не нашел в холодильнике еды. Со стен исчезли портреты тестя, тещи и своячениц, но лишь когда через несколько дней закончились чистые сорочки, Фома осознал, что Галина ушла. И он с головой погрузился в работу над ГЛМ.

Механический вычислитель и блок памяти немилосердно набирали вес, день за днем, карта за картой, и вот постепенно стали прогибаться половицы в бывшей гостиной. На потолке магазинчика, расположенного на первом этаже, появились тонкие трещины, и сквозь них, вдобавок к прочим неприятностям, стали падать бумажные кружочки. Продавщица из утренней смены намела полный совок и высыпала их под ноги старшему по дому.