Теодор и Бланш

Он внезапно опомнился.

— Господи! Ее высочество! Принцесса Изабелла! Что она подумает?.. Немедленно прекрати этот фарс и верни все обратно! И убирайся отсюда вместе со своими уродами!..

— Надо говорить «пожалуйста», Теодор, — с ядовитой мягкостью тихо ответила Маршбанкс, поднося руки со сжатыми кулаками к груди — и внезапно резко разжала их, словно что-то незримое бросив в мальчишку. Из ее открытых ладоней вылетел шар розового пламени, стукнувший Теодора в грудь. Юноша вскрикнул и упал навзничь, прокатившись по земле, как тряпичная кукла. И люди, стоявшие рядом, взглянув на него, отшатнулись в невольном ужасе.

Герцог лежал без сознания, но никто не смел даже смотреть на него, не то что оказать помощь. Колдунья повернулась к испуганной челяди и слугам.

— Я не хочу вас пугать. Все вы видели, что я сделала с этим человеком. Почему? Думаю, отчасти вы понимаете. Обо всех причинах, побудивших меня явиться сюда, вам знать не обязательно. Уясните одно: никто из вас не пленник тут. Любой человек, кроме вашего бывшего хозяина, свободно может пересечь границу герцогства как в ту, так и в другую сторону. Ее четко определяет стена тумана. Вне этих земель вы вновь увидите солнце. Я никого не гоню, но ставлю в известность: один день, проведенный в здешних заколдованных местах, равен трем дням «снаружи». Один месяц — трем месяцам, и один год — трем годам. Я замедлила время во владениях Теодора! Помните также, что ночь я отдала вампирам. Делайте из этого выводы… К тому же замку ведьмы не нужна прислуга — у меня всегда все делается само по себе. Деньги за свою работу вы получите. Кто решил остаться здесь, пусть выйдет вперед!

Поколебавшись, к Марш подошла старая экономка.

— А что же будет с нашим герцогом, миледи? — робко спросила она. Миледи усмехнулась.

— Если он попытается пересечь границу тумана, то умрет! — жестко отрезала колдунья. — А уж «приятную» жизнь здесь я ему обещаю…

— Тогда я останусь с ним, миледи, с вашего позволения. Нельзя же бросать бедняжку совсем одного с этими тва… с вашими друзьями, сударыня!

Маршбанкс склонила набок голову, с жестокой улыбкой рассматривая Маргерит. Из ее полуоткрытых губ вдруг показались два остреньких клыка…

— «С этими тварями», хотели вы сказать. Да и я родственна им, Маргерит… Вы не боитесь?

Старушка мялась.

— Боюсь… — шепнула она. — Но и Теда мне жаль. Он… он рос на моих глазах, и сейчас я не могу предать его в беде!

— Он заслужил ее.

— Да разумеется! Но тем не менее…

— Хорошо, будь по-вашему! Оставайтесь и ничего не бойтесь, Маргерит. За вашу откровенность мои друзья вас не тронут… — ласково промолвила Марш. — А остальные ступайте — и не вздумайте задерживаться! В ваших карманах лежит та сумма, что вам причитается. Ступайте.

Люди зашевелились. Небольшими группками, один за другим, потянулись к калитке, робко поглядывая на оставшиеся во дворе фигуры.

Герцог слабо зашевелился и сел, мотая головой. Несколько секунд он тупо смотрел на уходящих людей — своих слуг, — шедших мимо него, отводивших взгляд. Тед хотел окликнуть их, но был еще слишком слаб.

Он смог только беззвучно прошептать что-то неразборчивое.

Последний человек покинул двор. Рядом с мальчиком опустилась на колени Маргерит и осторожно погладила его по голове.

— Бедный ты бедный…

— Что это зна…

— Отойдите от него, — раздался повелительный голос Марш. Экономка отпрянула.

Теодор, сидя на земле, снизу вверх глядел на Маршбанкс. Она подошла вплотную и остановилась над ним.

— Я хочу, Теодор, чтобы ты уяснил следующее: с сегодняшнего дня и до тех пор, пока я не пожелаю оставить герцогство, ты мой пленник. Запомни, ты не можешь покинуть свои земли и остаться при этом в живых — до момента, пока мое заклятье не будет полностью снято. Ты должен понять, что отныне единственной хозяйкой являюсь здесь я и только я. Чем скорее ты это осознаешь, тем лучше для тебя.

Глаза Теодора сверкнули, он начал говорить что-то гневное… Марш усмехнулась.

— Ты смел, это хорошо. Но ты глуп! Ты не слышал ничего из того, что я сказала?.. Зря, потому что повторять я не буду, а тебя могу наказать. На твоем месте я бы спросила, почему твои слуги не хотели на тебя смотреть. Очевидно, ты полагаешь, их мучила совесть?.. Отнюдь! Кому ты нужен? Тебя боялись и ненавидели все в округе! За твою жизнь никто и никогда не положил бы своей… исключая Маргерит, но пожилые женщины всегда отличались сентиментальностью! Да и она… Она ведь тоже глядела на тебя со страхом. Ты не догадываешься, Теодор, почему?.. — Маршбанкс со странной смесью насмешки и любопытства созерцала его.

Теодор широко раскрыл глаза, в которых впервые она уловила искорку тревоги.

— И почему же? — спросил мальчишка.

Маршбанкс залилась смехом, бросив ему в лицо:

— А ты пойди полюбуйся на себя в зеркало и после этого сам ответишь на свой вопрос!

Теодор на секунду задержал дыхание, медленно встал на подкашивающиеся ноги, борясь с приступами смятения, начинавшего превращаться в панику. Лихорадочно провел руками по щекам. Кожа стала какой-то влажной и холодной, как от пота, но в целом он не обнаружил ничего особенного. Однако, видя жестокую усмешку Маршбанкс, герцог вдруг резко повернулся и кинулся к замку. Вслед ему летел ее смех, смех ведьмы…

«Что она сделала со мной?.. Что она сделала со мной?!.» Эта мысль, неотступно стуча в голове, ужасом заполняла все его существо. Он промчался по пустынным, гулким залам, ставшим такими сумрачными и такими холодными, чувствуя, будто сотни глаз наблюдают за ним, слыша невнятный писк, хихиканье и шуршание — быть может, лишь мерещившиеся ему от страха. Это был его замок — но и не его… Это был замок кошмарного сна, антипод его солнечного, наполненного вкусом жизни дома. Это было словно зазеркалье — отражение комнат и коридоров в вечно холодной серебристой глубине старого тусклого зеркала — куда он случайно и необъяснимо попал!.. Слезы лились из глаз мальчишки, бегущего по мрачным роскошным покоям. «Мама! Мама, мамочка, когда же я проснусь?..» — мысленно рыдал он.

Наконец! Огромное зеркало от пола до потолка в высокой бальной зале, ставшей еще более холодной от мраморной облицовки стен и хрусталя гигантской люстры. Теодор, зажмурившись, подошел к нему вплотную и, глубоко вздохнув, решительно открыл глаза.

И упал, как от удара — от увиденного.

Мальчик лежал на полу, обхватив голову руками, и горько плакал.

«Мне незачем больше жить!» — решил он.

Теперешняя его внешность разительно отличалась от прежней.

Взору Теодора безжалостно-правдивое зеркало открыло его таким, каким он стал: прежнего роста, но невероятно худой. Лицо вытянулось, стало угловатым, даже ассиметричным — нижняя его часть выглядела слишком длинной по сравнению с верхней. Щеки запали, словно у покойника, отчего скулы и лоб выглядели чрезмерно большими. Глаза стали угольно-черными, похожими на провалы пустых глазниц, а волосы, предмет особой гордости Теодора, его золотисто-рыжие волосы… Они словно выцвели, став какими-то бурыми, и торчали жидкими жесткими вихрами. А на что стала похожа его кожа! Мраморной белизны как не бывало — ее сменила нездоровая бледность с болезненным, если не трупным, серым оттенком. Прикосновение к ней вызывало ощущение холодной липкости. Губы вообще терялись на лице, нос заострился. А ногти на руках! Тед только сейчас заметил: они стали похожи на ногти Марш — на ногти вампира. Колдунья превратила его в подобие своих приятелей, живых мертвецов!

— Тебе не нравится, Теодор? — раздался рядом холодный голос ведьмы. Юноша отчетливо уловил в нем нотки насмешливого изумления.

Он поднял голову. В глазах его горело пламя ненависти.

— Что ты сделала со мной?.. — прошептал он. И вдруг заорал: — Что ты сотворила?!

— Тш-ш… — Марш надула губки. — Я лишь дала тебе то, что ты заслужил. И, мальчик, я терпеть не могу, когда на меня повышают голос младшие — особенно на несколько сотен лет…

— Ты, ведьма! Ты являешься в мой замок, соблазняешь меня…