The Phoenix

Твоя мать может гордиться тобой, Беатрис.

– По-моему, это последнее, что она должна делать в сложившейся ситуации, – глухо отвечаю я.

Мы то взмываем вверх, то опускаемся на самое дно – там, где озлобленные тени подвывают в своей жуткой, устрашающей манере. Спустя мгновение я понимаю, что этого прежде не было. Они просто скользили мимо нас, а теперь буквально тормозят любое наше продвижение вперед. Кажется, это дело рук Нико. Он пытался остановить нас, пытался понять причину моего поведения, пытался нагнать нас, чтобы высказать мне все, что думает по этому поводу.

Но едва тени вновь обступают нас, как все меркнет. Небосвод, мир теней, сами тени, даже мгла – все исчезает, погружаясь в то самое, уже знакомое мне, ничто. Я продолжаю чувствовать руки атласной на своих плечах, но больше нет того ощущения эфемерности, будто она покрывается плотной оболочкой. Кожей. Боги, она становилась человеком. Я не выдерживаю и резко оборачиваюсь.

Мягкий, теплый свет, исходящий от нее, по-прежнему выбивал из колеи, но лицо, лицо стало знакомым мне.

И тогда я шепчу:

– Бьянка…

– Здравствуй, Беатрис.

– Но это невозможно, я думала, тени – это погибшие…– я во время затыкаюсь. – Прости.

– Первое время это кажется невозможным, но это только первое время, – отвечает она, улыбаясь. – Ты должна поговорить со своей матерью, и, чем скорее, тем лучше.

На этот раз вместо тьмы нас встречает слабое свечение полумрачной комнаты. Мы оказываемся в длинном коридоре, разделенном множеством разных дверей. Тусклый свет – ни что иное, как слабое свечение дешевых, мотельных ламп. Каждая дверь отличается от предыдущей: по качеству, по резьбе, по материалу. С ужасом я понимаю, что должна выбрать одну из них.

– Я могу ошибиться?

– Если только не знаешь, кого именно ты ждешь за этой дверью, – вскользь отвечает Бьянка.

Я делаю неуверенный шаг вперед, подгоняемая мыслью, что где-то за гранью этой до ужаса странной реальности меня ждет Нико. И я уверенно иду вперед к темно-бардовой, истрескавшейся и перекрашенной множество раз, двери с круглой ручкой и заржавевшим номерком «двадцать три».

Когда моя рука опускается на ручку двери, я слышу голос Бьянки:

– Ты должна успеть, Беатрис, пути назад больше нет.

– Сколько у меня времени?

– Ты поймешь, когда оно будет на исходе.

И я дергаю дверь на себя. В первое мгновение ощущение дежавю становится таким глубоким, таким знакомым и уже испытанным, что я дезориентируюсь на несколько секунд. Но после, когда обои с прорезью рыжей ржавчины и люстра с каемкой бахромы не кажутся мне такими уж знакомыми, я замечаю Её. Такая же сутулая спина, убитый взгляд и тонкая сигарета в зубах. Она не видит меня или просто не хочет видеть. У того же подоконника, за окном гудит пузатый завод, в волосах с проседью кутается солнце, а лицо искажено гримасой горечи. Словно ослепленная Пэгги – та самая Пэгги – поднимает на меня свой взгляд полный разочарования и боли.

– Привет, Беатрис, – вот так просто, спустя почти восемнадцать лет, здоровается моя мать.

– Времени мало, – беру себя в руки я. – Я должна знать, где Чарли.

Но вместо ответа она просто улыбается и хлопает по кафельному подоконнику рядом с собой, приглашая сесть. Сомнения одолевают меня всего несколько секунд. Я держу в голове мысль, что времени у меня не так много. Несколько шагов, и я вдыхаю запах жимолости, смешивающийся с вонью улицы и сыростью помещения. Квартира на ладан дышит. Но я точно знаю, что за стеной моя комната. Наша общая. Вокруг стены – игрушки в ряд, а на стенах ее картины маслом.

– Ты скучала по этому месту, верно?

– Я… я не помню, что была здесь, – отвечаю честно.

– Но есть ощущение, будто ты знаешь его, правда? – ее глаза на мгновение загораются искоркой надежды, когда я поспешно киваю головой. – Конечно, иначе и быть не может. Ты забыла все, абсолютно все в тот день, когда я ушла из дома.

Она касается моих спутанных волос, и я невольно отстраняюсь. Лицо Пэгги тут же меняется – обида, боль. Ее родная дочь не желает общения с ней, и пришла сюда лишь за тем, чтобы найти ответы на свои вопросы.

– Это было летом, хвала богам, – убирая руку, говорит она и затягивается. – Мы приехали на вокзал с самым необходимым: теплые вещи, документы, что-то из еды. Мне сказали ждать на перроне. Сказали, все произойдет быстро, и я не успею ничего сообразить. Так оно и оказалось. Ты не кричала, Беатрис. Эта штука забрала все твои воспоминания. Переписала твою историю, уничтожила сознание и память о твоем настоящем отце.

– У меня не было отца, – говорю я уверенно, – а ты бросила меня совсем маленькой. Меня нашли с биркой из роддома.

Она раскачивается из стороны в сторону, словно маятник, то вдыхая, то выдыхая дым.

– Конечно, иначе и быть не может. Ты не помнишь этого, потому что медальон отобрал все это…

– Не смешно ли? – грубо отрезаю я. – Обвинять в собственной безответственности какой-то медальон?

Глаза ее наполняются слезами, но я почему-то не чувствую стыда. Мне столько довелось пережить у Марджеров, чтобы теперь она, вот так просто, дождалась моего прощения.

– Знаешь, – вдруг начинает моя мать, – всю свою оставшуюся жизнь я мечтала о встрече с тобой. Сказать тебе, что я люблю тебя и буду любить всегда, даже не смотря на то, что оказалась теперь здесь… Ты – мое все, Беатрис. Ты – то, что осталось от Гелиоса. Все самое лучшее, светлое, теплое. И ты не повинна в его ошибках.

– Он изменил Олимпу.

– Ради нас. Он надеялся, что Кронос сдержит обещание, и полукровки смогут жить свободно.

– А на самом деле, он хотел их уничтожить, – говорю я, глядя в покрасневшие глаза Пэгги. – Ты ведь не дура, почему тогда повелась на это?

Она улыбается мне, и на душе становится вдруг до боли уютно.

– Влюбилась, – просто отвечает мать.

– В этом все твое объяснение?

– Я умерла ради того, чтобы они перестали искать тебя, Беатрис. Посчитали погибшей, оголодавшей, забитой до смерти. Потому что так невовремя влюбилась в единственного бога, которого любить было нельзя.

Мне сказать просто нечего. Я слушаю эту историю и понимаю, что особенно выбора у нее и не было. Или на плаху безответной любви, или смерть, косвенно принесенной родным человеком. Мне не жаль Пэгги, свою мать, ненавистную женщину – я даже не знаю, как называть ее, ведь это лишь дух, воспоминание, навеянное из далекого прошлого.

– Ты родилась здесь, в Атланте. В пять начала рисовать. В семь пошла в школу. В одиннадцать занялась пением. Ты была обычным, добрым и светлым ребенком, Беатрис, – она произносит мое во второй, не менее болезненный раз. – В двенадцать тебя забрали у меня, и твоя жизнь потекла заново. Твои воспоминания из детства – ложь. Тебя не бросали в роддоме, ты не росла в приюте…