Трапеция

тяжеловато. Просто заведовала реквизитом и гардеробом. Она предложила мне

на время вернуться в Лос-Анджелес, но я хотел остаться с цирком. А еще с нами

ездил один коммивояжер… не помню, как его звали. Гарри как-там-его. Беннет.

Нет, Беннике. Да, Гарри Беннике. Он спросил, не желаю ли я недельку

покататься с ним. Разведать площадки, собрать бумажки, подыскать полезных

людей и так далее. Что ж, я согласился. Мы поселились в одном номере

гостиницы. К тому времени он успел сказать достаточно, чтобы я сообразил, откуда ветер дует. Он угостил меня выпивкой – но сказать, что напоил, было бы

нечестно. Короче, я понял, что с моим темпераментом все в порядке. Просто я

играл не за ту команду, – Марио задумчиво потер запястье. – Он не был плохим

парнем. И я радовался, что выяснил, наконец, в чем дело. Ну а потом… что ж, всякое бывало. Просто никогда не встречал человека, к которому бы сильно

тянуло.

Томми обнял его.

– Расскажешь?

Марио улыбался – мальчик слышал по голосу.

– Зачем? Средний американец скорее повесился бы, чем признался, но, наверное, у меня и в самом деле слабый темперамент. И я… трачу столько энергии на

полеты, что остается не так уж много. Думаю… – он замолчал, потом несмело

продолжил: – когда в людях много энергии, и они на что-то ее используют, то на

другие вещи ее не хватает. А если тебя не устраивает работа, или ты не

выкладываешься до конца, то начинаешь искать, чем заполнить пустое место.

Сексом, бесконечной погоней за деньгами и все такое. Большинство людей как

бы… пустые внутри. Полые. Я читал что-то такое в колледже и даже тогда

подумал, что многие именно такие, полые, и пытаются заполнить пустоту сексом, потому что у них больше ничего нет.

Томми робко спросил:

– Ты поэтому начинаешь все это, когда скучно… или ты чем-то недоволен?

– Да, да, точно! – Марио оживился, словно на него только что снизошло озарение.

– Когда мне грустно, или у меня плохое настроение… И это как-то нечестно по

отношению к другим людям – использовать их, чтобы избавиться от своей

хандры. Секс должен быть чем-то большим. Но будь я проклят, если знаю, чем!

Томми рискнул спросить – опасаясь влезть, куда не надо, испортить редкий

момент откровения.

– Быть может… плохое настроение приходит, когда ты слишком много думаешь о

своих чувствах. Может быть… я так коряво объясняю… но, может, тебе нужно

больше времени проводить с людьми, перестать так много думать. Я не только

про секс, просто быть ближе с другими. Ты понимаешь?

– Да. А еще я понимаю, что если мы проболтаем всю ночь, то наша завтрашняя

работа лучше не станет. Пора на боковую, – Марио коротко обнял его за плечи и

тут же отпустил. – Спи, парень.

Томми послушно улегся, снова и снова прокручивая в голове сказанное.

Наполовину желая этого, наполовину сомневаясь, он почти ожидал чего-то еще.

К этому следовало привыкнуть. Внутри теплились озадаченность, тревога и –

поверх всего – тихая невыразимая нежность.

– Я рад, что ты рассказал мне, Марио.

Парень снова нашел его руку в темноте. Но ничего не сказал. Оба молчали, застигнутые той временной отчужденностью, которая неизбежно следует за

разговором слишком личным, затронувшим чересчур интимные струны. Томми

осознавал эту отчужденность и напряжение. Делая свое признание, Марио в

некотором смысле вверял свое будущее в руки Томми. Теперь ответственность за

любые перемены или развитие отношений лежала и на Томми тоже, и он на

секунду обиделся за это.

С безнадежным смущением Томми понял, что Марио снова отдалился. Это всегда

случалось. Они были вместе – близкие, друзья, почти братья – а потом Марио

вдруг разом оказывался по ту сторону невидимого барьера. Даже сейчас.

Томми имел лишь смутное понятие об угрызениях совести, которые заставляли

Марио ждать его инициативы к чему-то большему. Свернувшись на матрасе, мальчик попытался уснуть. Долгое время спустя Марио тронул его за плечо, но

Томми не шевелился, и Марио убрал руку. Томми даже не понял, чего больше

испытал по этому поводу: сожаления или облегчения. В конце концов ему

удалось сбежать в темноту, полную странных снов, где он лез по лестницам и

канатам на огромный аппарат – лишь затем, чтобы обнаружить сверху еще один, и еще, и еще. Он раскачивался на трапеции, чьи стропы крепились к пустоте, а

перекладина слишком сильно напоминала живую плоть. Марио ловил его на

дальнем конце, но Томми ни разу не смог дотянуться до его рук и бесконечно

летел вниз. Проснувшись, мальчик уставился в темноту, взмокший от ужаса.

Марио, лежа на боку, дышал тихо и глубоко. Томми подвинулся ближе, обнял его, но парень не двигался. Тогда Томми устроил голову у него на плече и снова

соскользнул в сон – на этот раз без всяких тревожных сновидений. И вообще без

сновидений.

Chapter 7

ГЛАВА 14

Цирк Ламбета пересек Техас и двинулся на север, в Нью-Мексико. Теперь Томми

не скучал: Сантелли не давали ему бездельничать. Будучи самым младшим в

труппе, он делал все, что прежде лежало на плечах Марио. Он вытряхивал и

проветривал накидки, следил за шнуровкой на обуви, носил одежду в прачечную, когда двухдневная стоянка позволяла заняться стиркой. Дождливыми утрами

Томми вместе с Баком отсылали проверять тросы и сетку, и он же перед

представлениями должен был увериться, что перекладины сухие и аккуратно

обернуты. Томми не понимал, что Анжело или Папаша Тони всегда ненавязчиво

проверяют его работу; они создавали у него впечатление, будто именно на нем

лежит ответственность за их безопасность. Вскоре это вошло в привычку, которую Томми предстояло пронести через всю жизнь.

Он начал отдаляться от родителей, появляясь в семейном трейлере только

поесть и поспать. Старожилы все еще говорили «сын Тома Зейна», но для