Тропа Исполинов

Больше - ничего.

Станет ли и этот мальчик таким же тупым, как все? Вот что делает из нас война. Мы слишком быстро забываем первый бой и то впечатление, когда тащишь назад глубоко засевший клинок, а из твоего противника ползут кишки, и он скулит и корчится, а тебе самому - ничуть не больно... И в тебе нет страха, а есть лишь странное удивление, и любопытство, и, пожалуй, радость - от того, что сейчас не ты, а он... А страх приходит, но чуть-чуть потом. Зато - навсегда... И кое-что помимо страха, что опаснее самого страха.

В этот миг удар нанесёт он - а ты его пропустишь, проморгаешь, потому как в тот миг будешь не солдат, а простой человек... И в тебе исчезнет злость и ненависть, пусть хотя бы на то, что тот, другой, принуждает тебя убивать...

Ничего. Жизнь тебя обточит.

И в этом ей помогут эти, как их... агитаторы, что ли. Научат, что ты дерёшься не с людьми, а с нелюдями, недочеловеками, вонючими отпрысками рода человеческого, которые только и делают, что точат зубы на твою многострадальную родину. И всё от того, что имели несчастье родиться в другой стране и говорят не по нашему, и иному богу поклоняются... а вот мы - это, конечно, да!

...Ну, а младший чёрный,

Чёрный-непокорный?

Прочь с дороги торной

Путь лежит его...

Он в широком поле

Хочет жить на воле,

Жить одной свободной долей,

Больше - ничего...

– Неплохо, сынок, неплохо, - сказал Гриос.
– Только, видать, далеко ушли вы по славной-то дороге. На коней ярма не надевают... Оно одному лишь работяге-быку подъёмно... А вообще, откуда эта песня? Что-то не слыхал я её раньше. Что ж конёчек твой ни работать, ни воевать не желает? Свободы хочет. А нужна она, свобода?

– Нужна, дядя Гриос! Ещё как нужна!
– воскликнул драгун, озорно сверкнув глазами из-под стальной решётки.

– Всем ли?

– Самым смелым - вот кому нужна! Так Даура говорил недавно.

– Кто?

– Как кто? Даурадес, полковник наш...

Приглушенный топот, нарастая, слышался от перевала, оттуда, где возносились над предгорьями указующие персты Исполинов. В холмах плясали косые тени, казалось - это страшные железные боги земли вот-вот поднимутся из недр её...

Встревожилась вороная под Гриосом.

– Они с ума сошли!
– закричал чаттарец.

– Объедут!
– махнул рукой драгун.

Тоскливо пропела сигнальная труба. Взбрызнули лужи под ногами коней. В нарастающем рокоте, стуке и лязге схваченного наизготовку оружия, в напряжённом дыхании четырех сотен сбившихся воедино людей и лошадей, катилась по холмам и пригоркам бурлящая тёмная масса. В облаках пара проглядывали белёсые от инея лошадиные морды, посверкивали острые решетчатые забрала, "волчьи хвосты" развевались на шлемах...

Несколько мгновений - и двое всадников оказались в самой середине строя. Пестря флажками на сверкающих красных древках, лавина, раздваиваясь, со свистом и гиканьем промчалась мимо, оставив их отплевываться от грязи и выкрикивать вослед разные хитрые словечки и по-тагрски, и по-чаттарски, и ещё на многих иных языках Таккана.

С одной стороны развалившегося строя остались драгуны в чёрных куртках с пиками, с другой - в темносиних, вооруженные схваченными наизготовку "бодарисками".

– Пятый и шестой тагрские, первый и второй чаттарские, - с гордостью объяснил молодой драгун.

– Так у вас и чаттарцы служат?

– И чаттарцы, и келлангийцы, и даже элтэннцы есть...

Развернувшись, два боевых кулака, расшвыривая глину, устремились друг навстречу другу. Вспыхнувшие над головами клинки застучали о пики. "Даннхар! Даннхарр!.." - прогремел боевой клич. Отряды, взрывая талую землю, с торжествующим рёвом пронеслись друг сквозь друга, перестроились, склонили пики и - вновь, плотным строем, с неудержимостью боевой машины, набирая скорость, помчались в сторону наблюдателей.

– Объедут!
– кричал драгун.

– Инта каммарас, - ворчал чаттарец.
– Поедем, пока целы, и ну их к Хайяку! Шутники!

И всё же оглянулся напоследок:

– Эх, мне бы таких молодцов! Да штук полтораста!

2

В караульном помещении у Гриоса, несмотря на его протесты, отобрали карабин и револьвер. Здесь же пришлось расстаться и с Варрачуке - разумеется, взяв с дежурного слово, что вороную и расседлают по правилам, и спинку суконочкой пройдут, и потник просушить не забудут.

– Да будь поосторожней - кусается, ведьма!

Капитан Бустар, начальник караула, попросил показать заявленное письмо. В ответ Гриос сказал, что отдаст пакет из рук в руки лишь тому, кому он адресован. Тогда Бустар, подкручивая усы, вежливо осведомился, известно ли господину гвардейцу о том, что вчера произошло в полку. Гриос ответил, что нет, неизвестно, и что помимо письма у него есть весьма важное дело, о котором он не может поговорить ни с кем, кроме самого полковника. Когда Бустар, с весьма удивленным лицом выслушал эти заносчивые слова, и начал было неторопливо, раздумывая над каждым словом, задавать очередной вопрос, чаттарец поставил кулаки в бока и загрохотал, не слушая собеседника:

– Инта каммарас, капитан! Даурадес очень хорошо знает меня и я гораздо лучше вас всех, вместе взятых знаю Даурадеса! Мне, (каммарас и каммарас!), лучше знать, что может и что не может интересовать господина полковника! Вопросы?!.

– Чаттарец...
– понимающе протянул Бустар.

– Да, инта каммарас!

В провожатые ему был назначен невысокий кряжистый пехотинец по имени Гурук. Пешие солдаты полка, - своего рода небольшой армии, - одевались почти так же, как кавалеристы, только полы их курток были короче, голенища сапог - длиннее, а вооружение состояло из такого же карабина, но со штыком, и широкого тесака вместо сабли. Взамен забрала на хвостатом шлеме торчал козырек.

Широкое, покрасневшее от загара лицо разглядел Гриос. Пересекая размозжённый нос и расплющенное надбровье, по лицу солдата проходил глубокий рубец. Левый глаз глядел искоса, теряясь под нависшей мохнатой, с проседью бровью. Правый набычливо зрел в упор.

Уловив взгляд чаттарца, драгун иронически осклабился:

– Господину придворному гвардейцу, небось, не по себе разглядывать такие шрамы?

Голос его был противно-скрипучим; так обычно скрипит катапульта, они кое-где до сих пор использовались при обороне крепостей.