Тропа Исполинов
Шрифт:
Надежда милая, сестричка
Мне шлем тяжёлый поднесет,
А сердце бьётся, словно птичка,
Что так взволнованно поет.
Жизнь разошлась на половинки
Под барабанов тяжкий гром...
Блестят, блестят, блестят слезинки
На детском личике твоём.
Нам командир-мудрец прикажет
И место выберет в строю,
И путь-дороженька проляжет
От бытия к небытию.
Там, впереди - дороги, битвы,
Куда пойдем за взводом взвод...
Твоя любовь, твоя молитва -
Она спасёт меня, спасёт...
Она спасёт меня, спасёт.
– Сыграй ещё, - попросили после паузы.
Гурук со вздохом отложил чингаросс.
– Кем ты был раньше, Колдун?
– спросил Крабат.
– Ну, солдатом не родился... А вообще, хотелось бы, конечно, просто вспомнить.
– Да. Вспомнить, - потёр виски Крабат.
– Хорошо б, если бы пришла когда-нибудь эта возможность - вспомнить...
Предзакатным часом они поменялись окопами с молодыми.
Разведали местность. Неприятель стоял лагерем прямо напротив. Посёлочек носил бэрландское название Вендимиок и в ночи был виден издалека. Костры, огни, ржанье коней - келлангийцы явно не собирались прятаться.
– Гурук, - спросил старого солдата Норт, когда они обходили посты, - я не понимаю, война объявлена?
– Война идёт, сержант.
– Тогда, почему... Быть может, завтра ничего и не будет? Заключат мир...
– И мечтать забудь.
Гуруку хорошо было известно это чувство, приходящее, когда после долгого затишья внезапно получаешь известие о том, что назавтра - в бой.
Смерти не избежишь, она как тень крадётся всю жизнь за человеком, и когда-нибудь, когда-нибудь... Может быть завтра, а бывает - ещё раньше.
Когда оно приходит, без толку пытаться отбрасывать прочь дурные мысли - не поможет. Мысль о смерти неуёмна, подобно червю она будет точить твое сердце вновь и вновь. Да, ты немолод, да, лицо изуродовано ударом сапёрной лопатки. Но ведь тебе тоже так хочется жить!
Ах ты, смерть моя матушка... Ладно, держись. Желаешь, чтоб я о тебе думал?
– буду думать!
Всегда есть мы и есть они. И мне, в общем, безразлично, кто он. Хуже, когда он улыбается - вот так я тогда и получил лопаткой в лицо... Так, должно быть, улыбается смерть. Она без приглашения, винтом вворачивается меж лопаток, хладит живот, иссушает мозги. Это не боль, и лучше бы, конечно, без боли. Потом ничего не будет.
Пусть! Сейчас надо думать и думать: да, да, всё покроется мглой - и твои детские мечты, и твои кораблики в лужах, и первая любовь, и твои воспоминания, и твоё дыхание, и мир вокруг тебя... Надо думать об этом, входить в это, внедряться в это, не отбрасывать это.
Да, инта каммарас, я думаю об этом и не боюсь размышлять об этом!
И тогда... получается странное. Мысль о смерти устало уходит. Она просто надоедает, как опостылевшая девка. Ну, будет и будет... Инта каммарас, ну и что же, что будет?
Говорят, что смерть надлежит презирать. Нет, это неверно. Ибо презирать следует лишь свой собственный страх.
Потому что пугает не смерть. Пугает мысль о смерти.
– Гурук, а тебе приходилось когда-нибудь драться... с этими? Как оно обычно бывает?
Норт служил в драгунах всего только второй год. Ему до сей поры не приходилось принимать участие в больших позиционных баталиях.
Как, впрочем, и многим из молодых драгун, имевших представление о войне как о жизни на марше и лихих партизанских вылазках.– Постреляют из пушек. Потом - атака. Нам бы поймать момент и - драпануть. Убедительно это сделать, а ещё бы - успеть ноги унести от кавалерии.
– А... как же раненые?
– Легко раненых возьмём с собой.
– А тяжёлых?..
– Будем надеяться, что во время бегства нас поддержит артиллерия...
– продолжал Гурук, словно не слыша вопроса.
– Главное - действовать быстро. Тогда... может быть, от всей бригады уцелеет половина. Хотя и треть - не так плохо...
И прибавил, насмешливо скалясь на последний луч закатного солнца:
– Не охай, сержант. Ещё не известно, из кого завтра первого... сок потечёт.
2
Гурук ошибся: келлангийцы в тот день начали не с артиллерии. Не дожидаясь, пока совсем рассветет, шеренги солдат в сером и темно-зеленом пошли сквозь утренний туман. Тагрский часовой вовремя поднял тревогу и торопливые залпы смели первую шеренгу наступавших. Тогда келлангийские гренадеры залегли и поползли вперед, прижимаясь к промерзлой, твердой земле, прикрытые низким туманом как одеялом. На головы тагров одна за другой посыпались гранаты. Осколки от их разрывов доставали солдат по всей длине траншеи, и - благо, что окопы загодя рыли углами.
Всё же потери были немалыми. Отвечать было нечем и командир бригады, капитан Бустар поднял солдат в контратаку.
На этот раз окончательно продравшие глаза тагркоссцы оказались на высоте. Схватывались с келлангийцами молча, без боевых криков, с холодной яростью выцеливая в тумане неприятеля. Шарахали из карабинов наугад, рубили тесаками, пропарывали насквозь штыками, прикалывая к земле не успевших вскочить гренадер, вцеплялись зубами в лица, наотмашь хлестали саперными лопатками и сами падали под ударами. Никто не мог видеть, много ли, мало ли дерётся рядом его товарищей, каждый, ворча, хрипя и задыхаясь от ярости сражался сам за себя - и за остальных.
Не успели вернуться в окопы, как услыхали сквозь туман нарастающий конский топот. Кавалерия!
На этот раз не подвели артиллеристы. Встречь келлангийской коннице горохом забарабанила картечь. На промёрзлой глине закопошились вперемешку лошади и солдаты, келлангийцы и тагркоссцы. Засвистало в воздухе ответное и первые разрывы келлангийских снарядов легли вдоль линий тагрских укреплений. В грохоте разрывов тонули команды, выстрелы и стоны. Для тех, кто мог что-то видеть и слышать, всё слилось в один непрекращающийся ужасный сон. Люди зажимали ладонями уши, ползли, пытались вдавиться в землю. Уползти, убежать было некуда, и лишь промёрзлые комья земли, огонь и грохот разрывов царили повсюду.
И тогда, как только обстрел стих, по цепи пошла команда: уцелевшим - отступать...
С вершины холма, где располагался командный пункт тагркосской армии, Даурадес наблюдал, как поднявшись, нестройными рядами, бегут его драгуны. С другой стороны к окопам подбегали келлангийские солдаты - уже со знамёнами и ружьями наперевес. В подзорную трубу генерал хорошо видел, как замешкались двое драгун, пытаясь утащить с собой раненого товарища, и в ту же минуту все трое были сколоты штыками.