Туман

«Воспоминания – забавная вещь», – думалось Максиму и казалось, что всё это было не так давно, если начинаешь восстанавливать события шаг за шагом и в лицах, но когда он думал о детстве в целом, то словно всматривался в далёкую солнечную поляну, манящую и уже недоступную. Макс бегло вспомнил, как окончилась школьная пора, и наступили безмятежные яркие институтские годы, в которых было много праздности и всяких новых знакомств. После началась трудовая деятельность, в которой случались забавные моменты, но в целом всё было, как и положено, буднично. На этом фоне почему-то из его памяти всплыла совсем недавняя и вполне серьёзная попытка завести семью. Максим вспомнил об этом, и на лице его появилась улыбка с лёгким недоумением. Сейчас, спустя время, эта авантюра, закончившаяся его бегством, вызывала у него какое-то сожаление, нежели облегчение, которое он испытывал тогда. Избранница его была во всех отношениях хорошей и замечательной девушкой. Они познакомились случайно в парке на каком-то празднике. Максим выдал ей свою очередную заготовленную для знакомства глупость, она рассмеялась, и оказалось, что её сердце на данный момент полностью свободно от переживаний, связанных с мужским полом. В тот вечер в сердце Макса ещё тлели не столь далёкие волнения от прошлого романа, но к новым порывам он так же уже был готов. Их отношения длились по нынешним меркам очень долго, почти целый год. Он познакомился с её родителями, она была представлена Светлане Александровне, и вроде всё было как-то светло и ясно, пока не появилась непонятная тёмная тучка под названием: «подготовка к свадьбе». Максим хорошо помнит момент, когда они вдвоём решили узаконить свои отношения. И он как-то мужественно уже настраивался на новую жизнь и вынашивал какие-то планы на будущее, пока не посыпались вопросы: «где будем справлять?», «что в меню будет предпочтительнее?», «сколько с твоей стороны будет гостей?», «какой ты хочешь, чтобы был финальный торт?», «а может, мы длинную машину закажем?». К этому Макс был не готов и даже как-то в душе расклеился и размяк.

«Ах, эта свадьба, свадьба, пела и плясала…, – напевал он сам себе на следующий день и рассуждал: – Но кому она нужна? Мне – жениху? Чтобы на два часа (а больше у многих не хватит концентрации) побыть в центре внимания пяти десятков человек? Невесте? Чтобы увидеть белую или чёрную зависть своих подруг? Родителям? Чтобы хвастаться потом перед соседями и родственниками, с каким размахом они выдали замуж свою любимую дочь. Гостям? О, этим, пожалуй, – свадьба нужна. Ведь как важно, получив красивенькое приглашение, оправдать своё присутствие. Но если учесть все эти предсвадебные хлопоты, испорченные нервы и колоссальные растраты виновников торжества, то получается какой-то мазохизм».

Максим был против такого традиционного празднования заключения брачного союза. Ему было достаточно нового штампа на страничке в паспорте, и чтобы они с молодой супругой уехали к морю обмывать этот штамп. Но многие с его мнением были не согласны, в том числе и невеста.

Подав заявление в загс и, получив три недели на раздумье, Максим (поддавшись, видимо, какому-то невероятному гипнозу), вопреки старым целомудренным правилам, переехал жить к невесте и её родителям, якобы, чтобы лучше узнать друг друга. Подготовка к свадьбе велась во всю, правда, без активного участия Максима. Он тогда задумался о своих чувствах, и многое пытался для себя выяснить. Он размышлял о любви, которая должна жечь его изнутри. Но чем больше Макс об этом думал, тем неуловимей эта любовь становилась в нём самом. Тогда он решил, что если начинаешь задумываться о любви, то стоит усомниться: присутствует ли она вообще, а внезапно сделанный вывод даже слегка напугал Максима. Он понял, что предсвадебная суета – это не причина его расстройства, а всего лишь повод задуматься о правильности принятия важного судьбоносного решения. В те дни он в полной мере прочувствовал, какой бывает капризной, упругой и раздражительной жизнь. Чтобы не портить её никому, в том числе и себе, Максим незаметно собрал свои вещи и, никому ничего не объясняя, уехал обратно к матери в старый двухэтажный серый дом, в уютную маленькую квартирку.

Но нельзя сказать, что всё для него теперь стало как прежде. Сорвавшаяся женитьба подарила ему свежий взгляд на жизнь. Он стал бережнее относиться к матери и с ещё большим уважением за то, что она ни разу за всё время не нагружала его советами и дала сыну возможность самому разбираться в своих чувствах и сделать выбор. Ещё Макс понял, что настоящую любовь надо ждать, и она проявит себя так, что не останется места сомнениям. И напоследок, он как бы оправдывал свою проволочку с созданием семьи, ссылаясь на своё воспитание, в котором отсутствовало мужское влияние.

Заброшенные огородные участки закончились, и перед Максимом предстала высокая стена из деревьев, растянувшаяся далеко вправо, за которой проходила трасса. За стволами промелькнула машина, потом другая, и Зиновьев перешёл на бег, заметив вдалеке между деревьями приближающийся автобус, потому что остановка, к которой он спешил, представляющая собой маленькую асфальтированную площадку и дорожный знак, была только «по требованию».

Доехав до автовокзала, Максим пересел в маршрутку, и конечным пунктом его пути была типография, в которой он работал уже четвёртый год. Не совсем творческая работа его не раздражала, но и не нравилась. В любой момент, он готов был поменять её на более интересное занятие и, пусть даже, совершенно другого направления, но вялые поиски давали мало предложений и все они Максима не особенно вдохновляли.

Весной ему исполнилось тридцать три года, и к этому символическому возрасту, Зиновьев относился спокойно без всякого значения. Да, красиво, хотя бы в этих цифрах сравниться с Иисусом, но ведь больше ничего и не остаётся. Исполнится тридцать четыре года, и придётся отметить грустный факт, что даже какого-нибудь котёнка не удалось спасти за прошедший год, не говоря уже о том, чтобы кого-то воскресить. Но возраст всё равно прекрасный, и перемены в жизни ещё желанны, а не настораживают и пугают, как многих стариков.

Итак. Утро плавно растворялось, как приятная прелюдия к обычному рабочему дню. Мы уже знаем, что в одиноком двухэтажном доме, стоящим у леса, в первом подъезде остались две женщины, проводившие своих мужчин на работу. Светлана Александровна Зиновьева вышла из квартиры на площадку и палочкой постучала по деревянным перилам лестницы ведущей на второй этаж. Это был неоговоренный, но издавна сложившийся знак для Людмилы Добротовой, означающий, что соседка снизу желает с ней пообщаться. Мила вышла на стук и, облокотившись на перила, поздоровалась:

– Здравствуйте, Светлана Александровна! Вы что-то хотели?

– У тебя сегодня нет дежурства? – поинтересовалась мать Максима.

Мила тихонько рассмеялась и ответила:

– У меня уже давно нет дежурств. Просто, сегодня плавающий выходной.

– У-у, – расстроилась Зиновьева, и бодренько уточнила: – А в город, случайно, не собираешься, просто так?

Вопрос Светланы Александровны был не совсем традиционным для обитателей этого дома. Все необходимые закупки делались в рабочее время, а просто так мотаться в город и тратить время на дорогу за какой-нибудь мелочью, было не принято. В конце концов, можно было позвонить Максиму и заказать то, что нужно. Значит, соседка снизу задумала что-то особенное.

Добротова немного смутилась, но больше не вопросом, а случайным совпадением.

– Вы, Светлана Александровна, как всевидящее око, – сказала Мила с лёгким восторгом, – я как раз затеяла стирку и смотрю, порошка в доме ни грамма не осталась. Петя поздно вернётся, а целая гора накопилась грязного белья. Когда я ещё за него возьмусь? Поеду. И, буквально, сейчас. Автобус через сорок минут.

– Мила, дорогая, купи мне пол кило говяжьего фарша, хочу на вечер Максиму пельмени налепить, – раскрыла свой секрет Светлана Александровна.

Добротова очень трепетно ценила, что соседи из первой квартиры называли её Милой, и любила их за это. Когда-то давным-давно, ещё в школе, её так сокращённо назвал один мальчик; ей это созвучие ужасно понравилось и с тех пор, она представлялась всем только Милой. Если не брать во внимание людей посторонних, то из близких людей, Людой её упорно называл только муж Пётр (как мы уже знаем). И когда он вставлял в имя несносную букву «к», Миле становилось совсем неприятно, как будто гвоздём проводили по стеклу.

– Обязательно куплю, – пообещала она Зиновьевой и ушла к себе.

На этом пока и оставим двух женщин за их домашними делами и посетим второй подъезд малолюдного старого дома. Здесь обстановка была совсем замкнутой и мертвецки тихой по сравнению с соседним подъездом. Двери трёх оставшихся жилых квартир открывались редко и никогда не хлопали, словно боялись привлечь к себе хоть малейшее внимание. Даже дневное освещение на лестнице казалось здесь более тусклым, хотя окошко над пролётом между этажами было точно такое же, как и в первом подъезде.