Туман

И, пожалуй, начнём знакомство с первого этажа, с квартиры номер одиннадцать, дверь которой находилась строго напротив первых трех дощатых входных ступенек. Там жила одинокая баба Паня. Хочется сразу заметить, что все три жильца этого подъезда были людьми одинокими, но остановимся пока на бабе Пане. Может быть, по документам её звали Пашей или как-нибудь ещё, но паспорт видели, возможно, только почтальоны, приносившие пенсию, а больше и некому. Так что, ни полного имени, ни её отчества, ни фамилии никто из соседей не знал. Для всех она была просто бабой Паней. Уже невысокая от преклонного возраста и чуть кругловатая в своей сутулости старушка, была похожая на обугленный пирожок, потому что всегда носила только чёрные одежды: будь то сарафан, похожий больше на робу, или мешковатое платье, которое было на два размера больше нужного. Зимой на ней всегда была накинута телогрейка, из-под которой свисала грубая тёмная юбка, прикрывающая валенки до калош.

Баба Паня, родители Жмыхова и, наверное, ещё Светлана Зиновьева были первыми аборигенами, заселившимися в этот дом. Заезжала в эту квартиру Паня не одна, а с маленьким сыном, но вот уже больше тридцати лет она живёт здесь одна, с тех пор как похоронила своё чадо. Её ненаглядный ангел прервал свой полёт в самом расцвете сил, в возрасте двадцати пяти лет. По жуткой случайности, когда электрички ходили очень редко, и на узеньких платформах создавалась ужасная давка, толпа нечаянно сбросила его под колёса поезда на одной из пригородных станций, где он в совхозе работал электриком. С тех пор она облачилась в траур и никогда не изменяла чёрному цвету.

Говорят, время лечит, а некоторым даёт мудрые советы, …и это – сущая правда. Хоть Паня мгновенно и постарела в своём горе, и её дальнейший облик почти не менялся, но она приняла для себя верные условия своего дальнейшего существования. Не стремясь, во что бы то ни стало, поскорее соединиться со своим сыном на небесах, она превратила его в настоящего ангела на земле и поселила его, как божество, в своей душе и сердце. Она каждое утро просыпается со своим Ванечкой, днём вместе с ним делает кое-какие дела, вечером смотрит телевизор со своим божеством и засыпает, никогда не забывая желать ему спокойной ночи. Кто-то подумает, что это помешательство, но ничего подобного. Баба Паня нормальная во всех отношениях старушка восьмидесяти лет, с крепким разумом, правда, она зачастую ворчливая и чем-то недовольная, но иногда охотная до разговоров и, случается даже, острая на язык. Может зацепить так, что мало не покажется.

В комнате бабы Пани на угловой полочке стоят неизменные иконы, рядом тонкие свечи, на старом комоде лежит молитвенник и библия. Собираясь силами, она два раза в месяц отправляется в церковь, но за тридцать лет так и не смогла подавить в себе сомнения и неуверенность, ощущая себя неспособной ученицей в этой духовной грамоте. Батюшка много раз проводил с ней монотонные беседы с разъяснениями, но до сердца его слова о Спасителе не доходили, потому что оно было занято. «А что, разве я не верю в Бога? – спрашивала себя Паня и тут же отвечала: – Конечно, верю. А как иначе? А, может быть, вера в Бога, рождённая горем, и не нуждается в религии, – думала Паня, но всё равно продолжала ходить в церковь.

Особой дружбы баба Паня ни с кем из соседей не заводила. На равных общается со Светкой Зиновьевой, поскольку живут бок о бок уже тысячу лет, не плохо ладит с Людкой Добротовой, потому что от той гадости никакой не ждёшь, и с симпатией относится к Валентину, который проживает на втором этаже над ней. Но об этом мужчине пойдёт свой отдельный разговор, а пока, баба Паня навалила из шкафов на кровать, словно угольную насыпь, все свои одежды и выбирала подходящие тёплые вещи для наступающего прохладного сезона. Не будем её отвлекать и поднимемся на второй этаж.

Цифра тринадцать на двери всегда вызывает неприятные ощущения, и даже если кому-то, по какой-то причине следует войти в эту дверь, то он, по крайней мере, не спешит этого делать. Что это? Инстинкт самосохранения, привитый древним суеверием? Тогда и мы не станем торопиться. Хочется взять маленькую паузу и отвлечь себя каким-нибудь произвольным свободным размышлением. Ну, например: кто сказал, что любовь надо заслужить или завоевать? Наверное, военный, который привык к тяготам и которому просто так ничего не даётся, даже отпуск. Возможно, какая-нибудь актриса или, допустим, продавец цветов возразит ему тут же и скажет, что от любви порой невозможно сбежать, куда уж гонятся за ней, – какое-то странное и бессмысленное дело. Кто-то сравнивает любовь с воздухом, отмеряя её долгожданными глубокими вдохами, от которых кружится голова. Кто-то считает её незримым пламенем в человеческой груди, готовым в любой момент вырваться наружу и растопить любые льды. Так или иначе, всё это поэтично, красиво, романтично и изящно, и будут слагаться песни о любви из века в век, как о непостижимом явлении. Но что делать с теми, кому любовь вообще не нужна? Кто тщательно разобрался в возможностях своей души, проанализировал объём своих эмоций, чувств и понял, что для другого человека, их тратить не стоит. Но этот человек боится даже задуматься, в чём тогда вообще смысл жизни.

В этой тринадцатой квартире в комнате перед трюмо сидела хрупкая женщина в лёгком фиолетовом халате и равнодушно смотрела в зеркало, разглядывая своё бледное лицо. Она отметила опять появившиеся тени под глазами, но эта мрачная синева её уже особенно не пугала, потому что женщина к ней привыкла. Потом женщина поднялась со стула, прошла на кухню и задержалась у стола, где на разных бумажках было разложено лекарство. Высыпав с бумажки в рот одну такую порцию, она запила таблетки водой, поморщилась и подошла к окну, непрерывно о чём-то думая.

Маргарита Николаевна жила одна, в самом страшном смысле этого понимания. Она жила одна с самого рождения. Имя ей досталось не от отца с матерью, а от заведующей домом малютки, которая в то время тайком читала отпечатанный на пишущей машинке роман Михаила Афанасьевича Булгакова. Вот она и решила назвать подкидыша в честь главной героини, а фамилия возникла благодаря времени суток, когда малышку обнаружили на крыльце заведения и, в единодушном мнении сотрудниц, Маргарита стала Потёмкиной. Спустя годы, воспитатели детского дома прилежную и тихую сироту ставили в пример всем воспитанникам, чем делали мрачное детство девочки, ещё гадостнее. После интерната для Риты наступил небольшой просвет. Она с лёгкостью поступила в педагогический институт, получила место в общежитии, и студенческая пора немного оживила «серую утку», как её называли сокурсницы. Маргарита уже не стеснялась бывать в компаниях, но, разумеется, оставалась в этих обществах на задних ролях в качестве скромного наблюдателя. И вот однажды случилась, вроде бы, банальная история, но отвратившая окончательно и без того непонятное расположение Маргариты к мужскому полу. В турпоходе с палатками к реке приняли участие студенты разных факультетов и курсов. Компания подобралась большая весёлая и шумная. Вечером разожгли костры, пели под гитару песни, танцевали под кассетный магнитофон, а в одной палатке устроили что-то вроде буфета с разнообразными закусками под лёгкие и крепкие напитки. По неумолимой статистике, в педагогическом институте юношей значительно меньше, чем девушек, оттого и охота на парней требовала особой изощрённости и фантазии со стороны прекрасного пола. Надо сказать, что Маргарита прочитала нимало произведений об отношениях мужчины и женщины, но все они были написаны классиками в позапрошлом веке или раньше, и казались ей приукрашенными и далёкими от современности. Может быть, в то время и той обстановке, страсть и впрямь могла бушевать, но только внутри героини, удерживаемая приличием и выражалась только в придыхании, а чувства оголялись только в самый последний роковой момент, когда их сдерживать уже не имело смысла. Но сейчас-то зачем ей этот чужой опыт, который даже попытаться использовать нет никакой возможности. Потёмкина и так выделялась среди всех, но, разумеется, не в выдающемся смысле, а как какая-то бацилла, и если она позволит себе какой-нибудь эксперимент со своими чувствами, то её тут же поднимут на смех.

Огонь костра, музыка, мерцающие сквозь тёмную листву звёзды, глоток портвейна всё же подталкивали Маргариту к разным фантазиям. Она представила себе, как приближается к той опасной черте, за которой можно попробовать открыться, расслабиться и размякнуть в руках своего избранника, а всеобщее веселье поможет ей укрыться наедине с ним. Но юноша, который ей тайно нравился, и уединение, с которым она себе представляла, был облеплен девушками, как подводный камень морскими ракушками, и любая попытка обратить на себя хотя бы искорку его внимания, обошлась бы Маргарите целым вихрем издёвок и насмешек. Про такую безжалостную реальность, больше похожую на утопию, пришлось забыть. И вся эта праздность на природе показалась Маргарите равнодушной и жестокой. Поднявшись с травы, она пошла от костра на берег реки, где долго стояла и слушала робкий шелест ночных волн, смотрела на звёзды и жалела себя, такую маленькую и никому не нужную в этом мире.

Вдруг, между лопатками пробежал холодок, и она почувствовала за спиной чьё-то присутствие. Обернулась. Перед ней стоял сутулый молодой человек, и Маргарита его знала. Это был студент с филологического факультета. Неуклюжей походкой, в мятых брюках несуразно большого размера и болтающейся, как в безветрии парус, рубашке, он несмело приближался к ней. Потёмкина насторожилась, хотя сама порой сопровождала его проход по коридору института сдержанной саркастической улыбкой. Над этим юношей почти все открыто подшучивали, но он не смущался, а отвечал всем своим немного кривоватым добродушием. Но сейчас обстановка была не совсем весёлой для Маргариты.

– Ты, почему скучаешь? – спросил он (а голос, вопреки внешности, был бархатный и красивый).

– С чего ты взял? – старалась небрежно разубедить его Маргарита.

– Это видно. Ты печальная сидела у костра, а потом уединилась, – бесхитростно объяснил он.

Маргарита молчала, потому что у неё появилось непонятное волнение. Только недавно она мечтала о чём-то подобном, но сейчас она чувствовала себя неуютно, и вдобавок внутри поднималось какое-то раздражение.

– В такую ночь нельзя грустить, – наивно убеждал её сутулый парень, остановившись прямо перед ней, – звёзды могут обидеться. Они любят грусть, но только мимолётную, а не глубокую.