Туман

Но потом, когда дочь с внучкой уезжали, жизнь опять текла в своём русле, спокойно, без эмоций и стрессов. Валентин понимал, что такое положение не может долго продолжаться, и чувствовал, что предел таких отношений уже близок, потому и мысли его стали посещать немного судорожные и колючие: как выйти из этого тупика? Необходим был конкретный и откровенный разговор с супругой, и Валентин уже начал на него настраиваться.

В то утро он шёл на автобусную остановку вместе с соседкой – учительницей Маргаритой Николаевной. Вообще-то, такие прогулки были редкостью, поскольку Потёмкина старалась их избегать, но так получилось, что тогда они одновременно вышли на площадку из своих квартир, и деваться той было некуда. Нелюдимая Маргарита даже поддержала по пути разговор, заведённый Валентином Владимировичем о вчерашней серии какого-то мистического сериала, но шокировало Егорова не эта её дефицитная отзывчивость. Егорова поразил взгляд Маргариты. Она изредка поворачивалась лицом в его сторону, продолжая скупо высказывать какое-то своё мнение, и в её глазах он наблюдал неуместное и неприятное выражение: сквозь пугливую напряжённость проскакивало немедленное желание отстраниться. А самое страшное было для Валентина, что подобный взгляд он в последнее время замечал у своей супруги.

Вечером того же дня, возвращаясь с работы, Егоров решился на откровенный разговор с женой, но, зайдя в квартиру, он застал её за странным занятием. Посреди недели жена разбирала на кровати, выложенную из шкафа одежду. Валентин присел к столу и в долгом молчании смотрел на неё. Все его предварительные наброски для серьёзного разговора вылетели из головы, словно испуганные птицы, которые после выстрела взмывают с большого дерева в разные стороны. На душе было тревожно, а сердце терзала непонятная мука.

«Валентин, прости, я ухожу. Я встретила другого человека", -спокойно сказала она после длительной паузы и продолжала складывать в стопку свои кофты и юбки.

Он смотрел на неё молча всё то время, пока она собиралась. Пару раз ему хотелось остановить её, дёрнуть за руку, сказать какие-нибудь слова, чтобы она опомнилась, но здравый смысл подсказывал, что время для этого уже упущено, что надо было раньше что-то предпринимать, а сейчас он чувствовал её решительность. Валентин даже с чёткой уверенностью понял, что у неё, действительно есть другой мужчина, и она сообщила этот факт не ради пустого повода.

Егоров хорошо помнил то подавленное своё состояние, и лишний раз себе отмечал, что никакая ревность его тогда не жгла. Он даже не воспринимал это как предательство со стороны жены, а только смутно пытался представить себе дальнейшую свою жизнь, параллельно с этим, в душе почти искренне желал счастья своей бывшей женщине и твердил себе постоянно, что он опоздал.

«Я буду тебе звонить», – были последние её слова, а после дверь захлопнулась, он услышал, как отъезжала от дома машина, и началось его одиночество.

Холостяцкая жизнь, как это принято, располагает к спиртным напиткам, и Валентин Владимирович не был исключением из этих правил. Поначалу бывали случаи, когда он уходил в запой, но ненадолго, – на два-три дня, но с середины лета не позволял себе такого расслабления. Он уяснил, что от большого количества алкоголя душа киснет, а разум разлагается, и потом приходится день-другой мучаться, пока пройдёт вялость и беспомощность. Но иногда по пятницам Валентин Егоров возвращался с работы с пивом и жирной воблой. Тогда они с Максимом Зиновьевым на весь вечер занимали старую беседку во дворе, наслаждались легким хмелем, сочной солёной рыбой и вели разговоры, особо не ограничивая себя по темам.

Валентин заулыбался, глядя на фотографию, где он с юным Максимом стоит на фоне подъезда, подумал, что пора бы возобновить такие посиделки, и решил в пятницу всё для этого прикупить.

На этом, собственно, и заканчивается наше короткое знакомство с оставшимися проживать в этом доме жильцами, но хотелось бы ещё, неким таким авторским размышлением, немного задержать внимание читателя на самом строении.

В человеческом лице, особенно в глазах, можно рассмотреть и прочувствовать основные черты характера этого человека, например: доброту или строгость, недоверие или душевность, предрасположенность к сочувствию или задатки к хитрости. В фасаде любого строения, будь то здание предприятия или жилой дом, также несложно заметить свои отличительные особенности. Удивительно, что, к примеру, ткацкая фабрика, не имеющая дело с открытым огнём, всё равно выглядит какой-то немного закопченной; возможно, так проявляется монотонный труд, который она переваривает внутри себя, а он в свою очередь, вот такой усталостью, выходит наружу. Здание школы, в целом, смотрится каким-то усердным и сосредоточенным на себе. Оно всегда опрятное и ухоженное, но если приглядеться, то можно заметить явное озорство. За большими межэтажными окнами, как весенний ручеёк, бегут ступеньки, и не трудно себе представить в какую бурлящую реку они превращаются, когда прозвучит звонок на перемену. А вот корпус больниц всегда напоминает о неразлучности трёх сестёр, имя которым – боль, тревога и надежда. Холёные строения городских управлений и администраций даже затрагивать своим вниманием не хочется; для многих людей они и без моих опущенных описаний никак не вхожи в простор обычного человеческого бытия. Вернёмся лучше за черту города к нашему старенькому двух-подъездному серому дому, и пройдёмся к нему, словно мы случайно свернули на грунтовую дорожку.

В реальности, только беспечная любознательность может провести случайного прохожего по этой «грунтовке» мимо сгнивших огородных участков и разрушенной машинной станции до самого конца; и если этот человек окажется чувственной и впечатлительной личностью, то он не пожалеет, потому что станет пленником необычных ощущений. Ему покажется, что он находится возле необычного скита, где вся округа пропитана аскетическим таинственным духом. Густая печаль здесь повсюду, и если попытаться вникнуть в её сущность, то на ум такому романтику могут прийти только какие-нибудь ассоциативные фантазии, типа: горстка людей покинула мирскую суету, чтобы создавать здесь магические артефакты на основе каких-то добытых древних знаний. Ну, а человек практичный и приверженец гуманизма, в первую очередь отругает государство, за такое отношение к своим гражданам, а потом также проникнется печалью, глядя на это захолустье.

Захолустье – грубое, но самое ёмкое определение этого места. Безлюдье, вместе с какой-то глобальной тоской, вызывает ещё и внутреннюю напряжённость, но если всё-таки расслабиться и отпустить в свободное плавание своё воображение, то, постояв недолго во дворе одинокого дома, можно уловить некую духовность в окружающей обстановке. Вот, к примеру, бельевые верёвки, провисшие между двумя ржавыми стойками, покачиваются, словно гитарные струны в переборе, и далёкая мелодия романса непроизвольно начинает звучать в подсознании. Ещё можно прислушаться и догадаться, о каких разговорах вздыхает кривая старая беседка, а потом посочувствовать обшарканной дверце второго подъезда, которая всхлипнула под порывом ветерка, горько о ком-то скучая. Матовые от внутренней пыли окна заброшенных квартир как бы безмолвно убеждали, что они помнят и законсервировали в себе все события, которые происходили перед ними и внутри них. Серые стены так же не оставляют сомнений, что многое впитали в себя. Это и светлые солнечные дни, и грибные дожди, жгучий мороз, пушистый снег и, наконец, людские раздоры с обычным человеческим счастьем.

Мне хочется верить, и я убедил себя, что старые дома, в отличие от людей, ничего не забывают, и хранят свои воспоминания, вплоть до рычащей разрушительной техники, которая нацелилась на их уничтожение. А потом эти воспоминания вместе с пылью поднимутся вверх, но в отличие от этого праха, они не осядут на развалины, а взлетят выше, за пределы небесного пространства, в какое-то специальное хранилище. Но пока такое печальное событие этому дряхлому сооружению не грозило, и дом напоминал какое-то возрастное животное, отбившееся от своей стаи по причине усталости и болезни.

Пожалуй, достаточно аллегорий, и припомним, что наступил сентябрьский день; далеко не пасмурный, но и не обласканный солнцем, а двухэтажный дом, стоящий у леса, выпустил из своего подъезда Милу Добротову, которая собралась в город за стиральным порошком и фаршем, и вновь погрузился в дрёму, оберегая одиночество оставшихся четырёх жильцов.

Глава 2. Преступление и наказание.

В обеденный перерыв Максим Зиновьев вышел из типографии и направился в столовую, где он обычно брал тарелку супа, заказывал у женщины на раздаче только гарнир с подливой, без всяких мясных ошмётков, и стакан сока. Но отобедать в этот день, ему было не суждено. Перейдя через улицу, сердце Максима учащённо забилось, а внутреннее волнение ватой поднялось к самому горлу, потому что он увидел ту, которая когда-то чуть было, не стала его женой, и которую он вспоминал сегодня утром, идя к остановке. Макс так и не виделся с ней после своего внезапного бегства перед свадьбой, а с тех пор прошёл почти год. Был только один телефонный разговор на следующий день после его исчезновения. Вернее даже, не разговор, а монолог этой девушки: нервный, истеричный, с оскорблениями в адрес беглеца, но поставивший жирную точку в их романе.

Максим немного растерялся, и возникло даже постыдное желание немедленно затеряться в толпе. Он был не готов к этой встрече, а если честно, то никогда об этой встрече не думал, не мечтал, и разумеется, не представлял себе сейчас по какому сценарию пойдёт разговор. Но отступать было поздно, поскольку девушка его заметила, решительно направилась к нему, и первая же её фраза обещала лёгкость, а не скандальное направление предстоящей беседы.

– Привет вояке, покинувшему поле боя.

Макс заулыбался, застенчиво опуская глаза и, разглядывая её стройные ножки, красующиеся под бордовым юбочным костюмом, сказал: