Ты - наша
Шрифт:
Камень молчит.
И я не начинаю снова накалять, хотя почему-то кажется, что они не договаривают.
— Пожалуйста, — стараясь быть убедительной, говорю я, — не надо ничего такого! Мы можем работать. Я хорошо буду зарабатывать в группе, я уже столько заработала! И потом… Нам учиться же!
— Разберемся, малыш, — улыбается Лис, — я еще с папашей вопрос решу…
— Вот именно, — серьезно отвечаю я, — помирись с ним.
— А что, без папашиных бабок я скучный тебе? — после паузы уточняет Лис, и я в изумлении оборачиваюсь.
— Ты чего? Мне без разницы! Просто… С
— Как скажешь, малыш, как скажешь…
Камень все это время молчит, и я посматриваю на него с тревогой. Зачем я про родителей заговорила? Может, ему неприятно…
Но спросить что-то не решаюсь, да и не успеваю, мы подъезжаем к крыльцу универа.
Парни по очереди целуют меня, жадно и горячо, словно не отрывались мы буквально десять минут назад. Кое-как вырываюсь от них, выпрыгиваю из машины.
Наблюдаю, как тачка, чуть юзанув на скользком асфальте, выкатывается со стоянки, иду к крыльцу под внимательными взглядами студентов.
Ежусь невольно.
Никогда не привыкну к этому… И ведь они не в курсе про то, какая я на самом деле скандальная особа!
А если бы узнали?
Ужас…
А у дверей универа меня встречает Тошка.
73
Демостративно отвернувшись, иду мимо, но Тошка пытается затормозить, здоровается.
Не отвечаю.
Захожу в вестибюль, стягиваю пуховик по пути к гардеробу.
— Вась, ну погоди…
Не поворачиваюсь, отдаю пуховик, направляюсь к лестнице на второй этаж.
В вестибюле народу мало, в рекреациях — и того меньше, первая пара еще не закончилась.
Тошка не отстает.
— Вась… Нам правда надо поговорить.
— Не надо, — чеканю я, не оборачиваясь, — все, что ты хотел сказать, я уже услышала.
— Вась… Да блин, Вась!
Он обходит, становится на пути, преграждая путь по лестнице.
Смотрю на него снизу вверх, не скрывая презрения.
И даже вот не больно уже нисколько. Все же, время лечит. Особенно, когда такие хорошие врачи на пути встречаются. Надо сказать, что я вообще забыла про Тошку за эти дни. И с удовольствием не вспоминала бы.
— Пропусти немедленно, — жестко говорю я, — мало получил в последний раз?
— Вась, я как раз про это… — он не отступает, не пропускает меня, стоит смотрит. И взгляд такой печальный, расстроенный и в то же время очень-очень настойчивый. — Я извиниться хотел.
Вот как…
— Хорошо, извинился? Пока!
— Нет, Вась! Ну постой! Ну мы же с детства дружим!
— Дружили, Тош, — поправляю я его, — и ты что-то не вспоминал про это, когда обзывал меня. И лез ко мне!
— Вась, прости! Переклинило меня просто! Сам не понимаю, какого хрена такое говорил. Я не думаю так, Вась! Я просто за тебя переживал!
— А чего за меня переживать?
— Блин… — он оглядывается, потом просительно тянет, — пойдем поговорим, а? Я понимаю, что не будет уже дружбы, но хотя бы врагами не будем…
Пару секунд обдумываю предложение, изучающе смотрю на Тошку.
У
него на лице столько ожидания, просьбы, сомнения… Что во мне что-то дрожит и чуть-чуть отпускает.Все же, эта ситуация триггерила сильно, лежала тяжелым камнем на душе.
Тошка — единственный мой друг детства.
И резкая перемена в его поведении была ужасна для меня. Больно ударила. А я и без того не в своей тарелке постоянно…
Если у нас получится остаться пусть не друзьями, но хотя бы смотреть друг на друга без неприязни, то, пожалуй, это стоит того, чтоб поговорить. Прояснить ситуацию до конца.
— Хорошо, — соглашаюсь я со вздохом, — но недолго. Мне еще на вторую пару успеть надо.
— Да пару минут, Вась, — обрадованно говорит Тошка, тянет ко мне руку, чтоб, по привычке дотронуться до плеча, но я отшатываюсь, и он поспешно убирает пальцы. — Пойдем вон, в рекреацию.
В коридоре перед кабинетом истории пусто и тихо.
Опираюсь спиной о подоконник, складываю руки на груди, смотрю на Тошку вопросительно. Облегчать ему задачу, начиная разговор, не собираюсь.
Он ставит ладонь рядом со мной на подоконник, потом убирает, засовывает руки в карманы.
— Блин… Не знаю, с чего начать… — признается он, наконец, — готовился, ждал тебя, караулил… И речь готовил. А тут все забыл.
— Не надо речей, Тош, — отвечаю я, — давай просто скажи, чего хотел, и все.
— Короче… Вась, я еще раз прошу прощения у тебя! Я зря эти слова… — выдыхает он, словно в прорубь ныряет, — я просто расстроился, понимаешь? Я тебя люблю, Вась!
— Так, на этом стоп, — прерываю я решительно, — я про это не хочу!
— Но надо, Вась! — настаивает он, снова упирая ладонь в подоконник рядом со мной и чуть нависая. Не давя еще, но что-то около. Смотрит воспаленным тяжелым взглядом, — ты должна понять! Я не говорю, что тебе надо что-то с этим делать! Не надо! Но просто, чтоб понять, почему я так… Это не оправдывает, нет! Но ради нашего детства…
Молчу, переваривая его слова, их горячность, их тяжелый смысл.
— И давно ты?.. — мне это надо знать, чтоб понять, с какого момента я стала слепой.
— Ты в средней школе была еще… — признается Тошка, отворачиваясь.
Теперь молчу оглушенно, в панике соотнося его слова с его поведением в то время. Не помню ничего такого! Вообще! Правда, мы не то, чтоб сильно общались тогда. Он был в выпускном классе, а потом поступал… Как-то отдалились, так, переписывались, перезванивались, встречались пару раз в месяц… Мои родители не особо Тошку жаловали, мама хмурилась и рассказывала мне, что с мальчиками надо осторожней.
— Но ты же… Ничего не говорил! — вырывается у меня обвиняюще.
— Конечно, не говорил, — усмехается он печально, — ты еще девчонка совсем была. Я ждал. Надо было, чтоб ты школу окончила, потом совершеннолетие. Чтоб предки твои ничего не могли сделать. Я с родаками говорил, насчет квартиры отдельной… Они обещали. Я хотел все правильно сделать. Кто же знал, что эти… — он тормозит, отчетливо скипит зубами, отводит взгляд, переживая приступ ярости. Пальцы на подоконнике белеют. — Я думал, что успею. Что ты никуда не денешься. А ты…