Убийца Шута

Ты был молод, предположил Чейд. И полон праведного гнева.

Мне было больно, мое сердце было разбито, ответил я. Устал быть помехой. Устал от необходимости следовать правилам, установленным только для меня.

И это тоже, согласился он.

Внезапно мне расхотелось думать о том времени, о том, кем я был и что делал, а особенно о том, почему. Это была другая жизнь, которая больше не имела ко мне никакого отношения. Старая рана больше не может причинить мне боль. Или может? Я ответил вопросом на вопрос. Почему ты спрашиваешь? Думаешь написать мемуары?

Возможно. Будет чем заняться, пока я поправляюсь. Думаю, теперь я понимаю, почему ты призывал нас благоразумно пользоваться лечением Скиллом. Черт побери, однако понадобится немало времени, чтобы я почувствовал себя прежним. Моя одежда так висит на мне, что мне практически стыдно показываться. Я ковыляю так, как будто весь на шарнирах. Он перевел разговор с себя так внезапно, что я почувствовал, будто он повернулся ко мне спиной. Он не любил признаваться в слабости. Когда ты вел записи, по какой причине ты их начинал? Ты постоянно их вел.

Это был простой вопрос. Это был Федврен. И леди Пейшенс. Писарь, который обучал меня, и женщина, которая хотела быть моей матерью. Они оба часто говорили, что кому-нибудь следует написать правдивую историю Шести Герцогрств. Но каждый раз, когда я пытался писать о королевстве, дело заканчивалось тем, что я писал о себе.

Кто будет это читать? Твоя дочь?

Еще одна старая рана. Я ответил честно. Поначалу я не задумывался, кто станет это читать. Я писал для себя, как будто, записывая, рассчитывал найти смысл в произошедшем. Все старые сказки, которые я слышал, имеют смысл; добро торжествует или герой трагически погибает, но достигает своей цели. Так что я описывал свою жизнь, как сказку, надеясь на счастливый конец. Или его подобие.

Мои мысли блуждали в прошлом, я вспомнил мальчика, обучавшегося на убийцу, чтобы он мог послужить семье, которая никогда бы не признала его своим сыном. Вспомнил война, сражающегося топором с кораблями, полными захватчиков. Вспомнил шпиона, человека служившего своему пропавшему королю, даже когда все вокруг погрузилось в хаос. Был ли это я? Я задумался. Столько жизней прожито. Столько имен перепробовано. И всегда, всегда я желал другой судьбы.

Я снова коснулся Чейда. Все те годы, когда я не мог говорить с Неттл и Молли, я иногда говорил себе, что однажды они смогут прочитать и понять, почему меня не было рядом с ними. Даже если бы я никогда не вернулся к ним, возможно, однажды они узнали бы, что я всегда этого хотел. Так что сначала, да, мои записи были длинным письмом, объясняющим, что держало меня вдали от них. Я поднял стены, не желая, чтобы Чейд почувствовал мои тайные сомнения в том, что в своих ранних опусах я, возможно, не был так искреннен, как мог бы. Я был молод, извинял я себя, кто бы не попытался выставить свою историю в лучшем свете перед теми, кого он любит? Или оправдаться перед тем, перед кем виноват. Я отогнал эту мысль и обратился к Чейду с вопросом.

А для кого ты собираешься писать мемуары?

Его ответ поверг меня в шок. Возможно, причины те же. Он прервался, а когда снова заговорил, я понял, что он решил не говорить мне то, что собирался сказать. Может быть, я пишу тебе. Ты для меня как сын. Возможно, я хочу, чтобы ты знал, каким я был в молодости. Возможно, я хочу объяснить тебе, почему я направил твою жизнь в то русло, в которое направил. Может быть, я хочу оправдаться перед тобой за те решения, которые я принял.

Это поразило меня. И вовсе не то, что он говорил обо мне, как о своем сыне. Неужели он искренне верил, что я не знаю и не понимаю причин, по которым он обучил меня своему мастерству и требовал от меня некоторых действий. Желал ли я, чтобы он объяснил все сам? Я так не думал. Я собрался с мыслями, раздумывая, как ответить. Затем я почувствовал, что он веселится. Легкое веселье. Это был наглядный урок?

Ты думаешь, что я недооцениваю Неттл. Что ей не понадобится или не захочется, чтобы я полностью перед ней раскрылся?

Да. Но я также понимаю потребность понять себя. Что мне понять сложнее, так это то, как ты умудряешься заставить себя сидеть и писать. Я попытался, подумав, что мне это нужно. Скорее для себя, чем для потомков. Возможно, чтобы, как ты сказал, привести в порядок и придать смысл моему прошлому. Но это оказалось непросто. О чем сказать, о чем умолчать? С чего начать? О чем сказать в первую очередь?

Я улыбнулся и откинулся на спинку своего кресла. Часто, начиная писать о чем-то я заканчивал тем, что писал о себе. Внезапно меня осенило. Чейд, я хотел бы, чтобы ты все записал. Не ради объяснений, а потому, что в тебе всегда было много того, что я хотел бы понять. Ты кое-что рассказывал о своей жизни. Но... кто решил, что ты станешь королевским убийцей? Кто учил тебя?

Меня словно окатили холодной водой и на мгновение я задохнулся. Все кончилось так же внезапно как и началось и я почувствовал стену, которую стремительно возвел Чейд. За ней скрывались мрачные, тяжелые воспоминания. Возможно ли, что у него был наставник, которого он боялся и ненавидел так-же, как я Галена? Попытки убить меня, интересовали последнего гораздо больше, чем обучение Скиллу. И этот, так-называемый, мастер Скилла почти преуспел.

Под прикрытием того, что создавал в помощь принцу Верити новую группу Скилла для борьбы с захватчиками с красных кораблей, Гален избивал и унижал меня, и едва не уничтожил мои способности к этой магии. А еще он подорвал верность группы законному королю династии Видящих. Гален был орудием королевы Дизаер, а потом и принца Регала в их попытках избавиться от бастарда Видящих и возвести Регала на престол. Мрачные деньки. Я знал, что Чейд подозревает, куда обратились мои мысли. Я подтвердил это, надеясь немного отвлечь. Об этом приятеле я не вспоминал много лет.

Едва ли его можно назвать приятелем. Кстати, говоря о минувших днях, ты ничего не слышал от старого друга? От Шута?

Он что, намеренно так резко сменил тему, чтобы застать меня врасплох? Сработало. Хоть я и спрятал от него свою реакцию, но знал, что моя защита сказала ему почти столько же, сколько могло бы сказать все, что я пытался скрыть.

Я понял, что смотрю на последний подарок шута, резную фигурку, изображавшую нас троих: его, меня и Ночного волка. Я потянулся к ней, но опустил руку. Больше никогда не хочу видеть, как с этого лица исчезает застывшая на нем полуулыбка. Хочу помнить его таким. Мы вместе путешествовали по жизни долгие годы, переживали трудности и едва не умерли. Несколко раз, напомнил я себе. Мой волк умер, а мой друг покинул меня, не попрощавшись и с тех пор я ничего не слышал о нем.

Я подумал, не считает ли он меня мертвым. Я отказывался думать, что мертв может быть он. Он не может. Он не раз говорил мне, что на самом деле, гораздо старше, чем я полагаю и что скорее всего, проживет гораздо дольше, чем я. Это стало одной из причин его ухода. Он предупреждал меня, что уйдет перед тем как мы расстались в последний раз. Он верил, что освобождает меня от обязательств, наконец отпускает на свободу, чтобы я мог следовать своим собственным путем. Но расставание оставило рану и спустя годы эта рана стала похожа на шрам, который болит при смене погоды. Где он теперь? Почему так и не отправил хотя бы письма? Если верил, что я погиб, зачем оставил подарок? Если верил, что я снова появлюсь, почему не нашел меня? Я отвел взгляд от резьбы.

Я не видел его и не получал от него вестей с тех пор, как покинул Аслевджал. С тех пор прошло, сколько уже, четырнадцать лет? Пятнадцать? Почему ты спрашиваешь о нем теперь?

Что-то вроде того. Ты ведь помнишь, что истории о Белом Пророке интересовали меня задолго до того, как Шут заявил что в них говорится о нем.

Помню. Впервые я услышал это имя от тебя. Я удерживал свое любопытство на коротком поводке, не позволяя себе задавать вопросы. Когда Чейд впервые начал показывать мне записи о Белом Пророке я посчитал, что это еще одна странная религия далеких земель. С Эдой и Элем мне все было понятно. От Эля, бога моря, стоило держаться подальше, он был требовательным и безжалостным. Эда, богиня пахотных земель и пастбищ, была щедрой и плодородной. Но даже к богам Шести Герцогств Чейд внушил мне мало почтения, а к Са, двуликому и двуполому богу Джамелии и того меньше. Так что его увлечение сказаниями о Белом Пророке интриговало меня.