В вечном долгу
Шрифт:
— Я ничего не понимаю, Алексей Анисимович.
Мостовой с сердитым недоверием поглядел на Лузанова, но по тому, как тот растерянно мял свое короткое жнивье волос, понял: председатель и в самом деле ничего не знает.
— Ты постой, Алексей Анисимыч, — взметнулся вдруг Лузанов. — Постой. Ведь это всего лишь проект. Мы предложили свое, район — свое. А сейчас то и другое обсудим.
— И проголосуем за эту бумажку, — Мостовой тряхнул бумагами и в запале еще хотел сказать что-то острое, но, видимо, воздержался и добавил миролюбиво: — Сейчас все станет ясным.
В кабинет председателя входили неторопливо, уступая дорогу друг другу, поправляя пиджаки, гимнастерки, причесывались кто расческой, а кто и просто пятерней. В углу коридора густо дымилась железная урна,
— Здравствуйте. Проходите. Рассаживайтесь. Здравствуйте. Проходите. Рассаживайтесь. Здравствуйте, здравствуйте.
На Верхорубове был надет костюм из добротной коричневой шерсти, в меру уширенный в плечах и не в меру с выпуклой, подстеженной грудью. Однако костюм удачно скрадывал председательское тщедушие, придавал Верхорубову так необходимую осанистость и рознил его от всех прочих, приподнимал. Иван Иванович, видимо, сам хорошо сознавал это и потому был прост с людьми, и потому дружелюбно улыбался им.
Мостовой глядел на Верхорубова, и в памяти его больно ворохнулось прошлое: разбитая колея от склада с семенным зерном густо усыпана янтарно-сытной пшеницей. Хлеб спешили выхватить из глубинки, свезти на элеватор, чтобы доложить в область и далее, куда следует, о выполнении плана хлебопоставок. И что тут горсть зерна! У хлеба не без крошек. Под колеса телег и автомашин, где были втоптаны дорогие сердцу хлебороба зерна, самоотверженно бросались свиньи, гуси, утки, куры, выклевывая и пожирая лакомый корм. В те дни дядловцы всю живность гнали со двора, авось она урвет сальную крошку. Через неделю склад опустел. На полу осталась натасканная грязь, а в сусеках обитые метлы, расколотая деревянная лопата да старое ведришко. Пахло в складе нежилым, промозглым, безнадежным…
В жарко натопленном кабинете было душно и глухо, но сам Верхорубов зябко потирал белые руки и торопливо, будто хотел согреться, ходил за своим огромным и богато оснащенным всеми принадлежностями столом. Говорил он опять приподнято, торжественно, давил слушателей необычно весомыми словами, будто не было пустых амбаров, будто не усыпали семенным зерном грязь осенних дорог, будто не сидели в Заготзерне счетоводы и не подсчитывали, сколько нужно дать колхозам семян и сколько взять с них осенью возвратных ссуд. Все было. И Мостовой, слушая Верхорубова, не верил ни одному его слову. И не только не верил, а спорил мысленно с ним, сжимая кулаки: «Не туда клонишь, Верхорубов. Если ты хочешь знать, так в интересах родины нам надо сеять не пшеницу, как ты утверждаешь, а рожь. Рожь, коноплю и клевер. Я делом, делом докажу тебе это. Землей докажу».
— Пусть по-боевому загремят на полях все сельскохозяйственные орудия, — с упоением говорил Верхорубов, и по лицу его разливался теплый румянец.
— Ай да председатель! Как Жуков под Берлином, обратай его лешак, — сказал кто-то восхищенным шепотом. Мостовой по какой-то неведомой причине повторил эти слова тихого восторга и нашел, что сказаны они с надежно скрытой усмешкой.
— По доброй русской традиции, товарищи, мы, хлеборобы, каждую осень направляем рапорты изобилия. В них мы рассказываем о наших трудовых победах и достижениях, о наших великих планах на будущее. Руководствуясь этими высокими соображениями, товарищи, райисполком внес соответствующие коррективы в колхозные планы. Все это нашло отражение в проекте постановления, с которым вы ознакомились. Сейчас, товарищи, поступило предложение принять проект в целом. Голосуют члены исполкома. Кто «за»? Кто «против»? Кто воздержался? Единогласно. Планы у нас хорошие — за работу, товарищи, чтобы осенью, слышите, чтобы осенью мы с вами могли сказать: прими, родина, и нашу лепту в восьмимиллиардный урожай. Вопрос исчерпан. Товарищи агрономы колхозов могут быть свободны. Да, товарищи, — остановил Верхорубов шумное движение стульев, — с завтрашнего дня можете получать семенную ссуду. Не откладывайте этого важного мероприятия.
— Дотянули как раз до самого бездорожья, — буркнул сосед Мостового, Виктор Сергеевич
Неупокоев, лысый, в очках, агроном колхоза «Авангард».— Пойдем, Алеша, в чайную, пообедаем и еще поговорим, — цеплялся за рукав Мостового вернувшийся от дверей, где сидел, Степан Деев. В зубах у него уже дымилась папироса. — Ведь ты не сразу же домой, а?
— Погоди, Степан, не до обедов мне. — Высвобождая руку от Деева и не глядя на него, Мостовой тянулся к столу председателя: — Насчет нашего колхоза вы опять, Иван Иванович, поступили неправильно.
Верхорубов, тонко улыбаясь, клонился к сидящему рядом секретарю и что-то говорил ему на ухо. Слов Мостового он, вероятно, не расслышал, но понял, что обращается к нему, и с готовностью переспросил, изобразив на лице внимание:
— Вы ко мне, товарищ Мостовой?
— Я говорю, вы опять «Яровой колос» подсекли.
Выходившие из кабинета остановились, и сразу приникла выжидательная тишина.
— Как прикажете понимать вас, товарищ Мостовой?
— Мы же, товарищ Верхорубов, в объяснительной записке к плану писали четко и ясно. — У Мостового не хватило воздуху, он передохнул, горячась: — Мы вам русским языком писали, что на наших землях, да плюс к тому без удобрений и по весновспашке, пшеница должна уступить место другим культурам: конопле, клеверу, овсу. А осенью большую часть полей надо отдать под рожь. А вы нам опять пшеницу навязываете. Неверно это…
Верхорубов напряженно выпрямился, стоя за столом; губы его сухого рта гневно упали; на воротник белой рубашки легли две тощие складки кожи насупленного подбородка. Он был несказанно раздосадован выходкой агронома-мальчишки, но не мог оборвать его, сознавая, что в своем кабинете, где и без того признается его авторитет, он должен быть вежливым и учтивым.
— Э… товарищ Мостовой. Товарищ Мостовой… — все-таки не вытерпел Верхорубов. — План для вас и для всех нас стал теперь документом, и его придется неукоснительно выполнять. Однако не в этом суть дела. Для нас, слышите, для нас важно другое. Всякий наш план — это прежде всего политическая программа действий. Страна решает сейчас зерновую проблему, и ни о какой конопле или ржи не может быть и речи. Пшеница определяет наш курс. На нее и равнение. Вот так, товарищ агроном. Прошу. Переходим, товарищи, к следующему вопросу: борьба с паводковыми водами…
Оставленный без внимания Мостовой, краснея от стыда и обиды, пошел из кабинета. Выходившие агрономы уступили ему дорогу, но он у самых дверей обернулся и, вдруг посуровевший, но убежденно спокойный, сказал:
— А я все-таки, товарищ Верхорубов, с вами не согласен. Земля должна определять наш курс.
В приемной на Мостового сразу же насел Деев. Пурхаясь в табачном дыму, как снежная куропатка в сумете, он по-братски заботливо укорял его:
— Зачем же это, Алеша? Все тебе надо по-своему…
— Ты-то хоть бы не лез.
— А я и не лезу. Как мне велят, так и делаю. Меньше спроса.
— Нисколько же ты, Степа, не поумнел.
Через грязный тамбур, грохнув привязанными к дверям кирпичами, они вышли на крыльцо исполкома. После духоты кабинета и темноты затасканных коридоров глаза ослепли от брызнувшего света. И кто ни выходил на улицу, тот и щурился радостно от солнца, от яркого пламени зеркальных тонких луж. Пахло сосновой смолой и краской на обогретой железной крыше исполкома.
— Весна, Алеша, а тебе далась эта рожь, — как ни в чем не бывало опять весело заговорил Степан Деев, заглядывая снизу вверх на Мостового. — Томление какое-то на душе. Поговорить с кем-то охота. Знаешь, сколько накипело. Слушай, а может, ты и не прав с рожью, а?
— Ты, Деев, не зуди парня. — К молодым агрономам подошел Неупокоев, надевая на нос протертые очки и строго глядя через них на Деева. — Прав Мостовой, а ты, Деев, не шатай его. Кому ее, землю-то, лучше знать, как не нам, агрономам. Мы ее знаем, и больше никто. Как сказал агроном, так тому и быть. Если и ошибка, так его, агронома, ошибка. Его и гни в бараний рог. А для таких вот, как Верхорубов, любая перепаханная земля — гектары, и все тут. Нет, дорогой мой, для нас, агрономов, земля — одушевленный предмет.