Шрифт:
Горну хотелось закончить — за эту неделю он устал не меньше Сферы. Они сыграли с ударником четвертные, затем в унисон основную тему и ушли со сцены.
У выхода выстроились бродяги — будто за бесплатным супом. Весна заразила Нью-Йорк теплом и всеобщим половым возбуждением. Сфера нашел на стоянке свой «Триумф», сел в него и поехал. Ему требовался отдых.
Через полчаса он был в Гарлеме в уютном (и в некотором смысле публичном) доме, где заправляла Матильда Уинтроп — маленькая морщинистая тетушка, похожая на старушенций, которых можно увидеть на исходе дня идущими аккуратными шажками на рынок за всякой петрушкой-сельдерюшкой.
— Она наверху, — сказала Матильда с улыбкой, предназначавшейся всем, даже музыкантам, с головами, забитыми полнейшей бурдой, которые просто зарабатывают
Девушка сидела на кровати, курила и читала вестерн. Сфера бросил пальто на стул. Она подвинулась, освобождая ему место, загнула уголок страницы и положила книгу на пол. Вскоре он уже рассказывал ей, как провел неделю, о богатых сынках, бравших его подыгрывать, о музыкантах из других больших групп, тоже небедных, весьма осторожных и ничего не говоривших напрямик, и о тех немногих, что даже долларового пива в «V-Бакс» не могли себе позволить, но понимали или хотели понять все, кроме того, что место, которое могли бы занимать они, уже занято богатыми сынками и музыкантами. Все это он говорил в подушку, а она восхитительно нежными руками массировала ему спину. Она называла себя Руби, но он этому не верил. Немного погодя:
— Ты вообще врубаешься, что я пытаюсь сказать? — поинтересовался он.
— На трубе — нет, — честно призналась она, — девушки не понимают. Они чувствуют. Я чувствую твою игру — чувствую, что тебе нужно, когда ты во мне. Может, это одно и то же. Макклинтик, я не знаю. Ты добр со мной. Чего ты хочешь?
— Извини, — сказал он. Через минуту: — Неплохо снимает усталость.
— Останешься сегодня?
— Да.
Чувствуя себя наедине неловко, Слэб и Эстер стояли перед мольбертом в его квартире и рассматривали "Датский творожник № 35". В последнее время Слэб был одержим датскими творожниками. Не так давно у него совсем поехала крыша, и он принялся рисовать эти пирожные, работая со всеми мыслимыми стилями, фонами и освещениями. Его комната уже была заставлена кубистскими, фовистскими и сюрреалистскими творожниками.
— Моне на закате своих дней сидел дома в Дживерни и рисовал плававшие в пруду кувшинки, — оправдывался Слэб. — Каких только кувшинок он не рисовал! Ему нравились кувшинки. Сейчас закат моих дней. Я люблю датские творожники. Мне и не припомнить, сколько уже времени они поддерживают мою жизнь. Почему бы и нет?
Заглавный объект "Датского творожника № 35" занимал совсем немного места внизу слева, где он был изображен насаженным на металлическую ступеньку телеграфного столба. Ландшафт представлял собой радикально укороченную перспективу пустынной улицы, единственными живыми существами на которой были дерево на среднем плане и сидящая на нем разукрашенная птица, тщательно выписанная огромным количеством спиралей, завитков и ярких пятнышек.
— Это, — объяснил Слэб в ответ на ее вопрос, — мой мятеж против кататонического экспрессионизма; я решил, что этот универсальный символ Куропатка на Груше — заменит крест в западной цивилизации. Помнишь старую рождественскую песню? Это игра слов: французское perdrix, «куропатка», и английское pear tree, «дерево». Тонкость в том, что все здесь одушевлено и, несмотря на это — работает, как машина. Куропатка ест растущие на дереве груши, а ее помет, в свою очередь, подпитывает дерево, и оно растет все выше и выше, день за днем поднимая куропатку и в то же время являясь для нее постоянным источником всяческих благ. Это движение вечно, за исключением одного "но", — он указал на горгулью с острыми клыками в верхней части картины. Острие самого длинного клыка лежало на воображаемой оси, параллельной дереву и проходящей через голову птицы. — С тем же успехом здесь мог бы находиться низко летящий самолет или высоковольтный провод, продолжал Слэб. — В один прекрасный день эта птичка будет нанизана на зубы горгульи, подобно бедному датскому творожнику, уже висящему на телефонном столбе.
— Почему она не может улететь? — спросила Эстер.
— Слишком глупа. Умела летать, да разучилась.
— Я вижу здесь аллегорию, — сказала
она.— Нет, — сказал Слэб. — Это уровень воскресного кроссворда из «Таймс». Липа. Недостойно тебя.
Она прошла к кровати.
— Нет, — почти закричал он.
— Слэб, мне так плохо. У меня болит — вот здесь, — она провела пальцами по животу.
— Я тоже сплю один, — сказал Слэб. — Я не виноват, что Шунмэйкер тебя бросил.
— Разве мы не друзья?
— Нет, — сказал Слэб.
— Как доказать тебе…
— Уйти, — сказал Слэб, — вот и все. Дать мне поспать. В целомудренной армейской койке. Одному. — Он забрался на кровать и лег на живот. Вскоре Эстер ушла, забыв закрыть дверь. Поскольку она не из тех, кто при отказе хлопает дверью.
Руни и Рэйчел сидели у стойки в баре на Второй авеню. В углу орали друг на друга игравшие в кегли ирландец и венгр.
— Куда она ходит вечером? — спросил Руни.
— Паола — странная девушка, — сказала Рэйчел. — Со временем перестаешь задавать ей вопросы, на которые она не хочет отвечать.
— Может, к Свину?
— Нет. Свин живет в «V-бакс» и "Ржавой Ложке". У него при виде Паолы слюнки текут, но он, кажется, напоминает ей о Папаше Ходе. Моряки ухитряются внушать к себе любовь. Она сторонится Свина, и это его убивает, что само по себе — приятное для меня зрелищ.
Это убивает меня, — хотел сказать Винсом. Но промолчал. Еще недавно он бегал к Рэйчел за утешением. В некотором смысле он на это подсел. Руни привлекали ее благоразумие и отчужденность от Команды, ее самодостаточность. Но он не продвинулся ни на шаг к свиданию с Паолой. Возможно, он опасался реакции Рэйчел. Руни начинал подозревать, что она не из тех, кто одобряет сводничество для соседок. Он заказал себе еще «ерша».
— Руни, ты слишком много пьешь, — сказала она. — Я беспокоюсь за тебя.
— Бу-бу-бу. — Он улыбнулся.
II
На следующий вечер Профейн, положив ноги на газовую плиту, сидел в комнате охраны Ассоциации антроисследований и читал авангардный вестерн "Экзистенциальный шериф", который посоветовал ему Свин Бодайн. На другом конце одной из лабораторий, лицом — которое в ночном свете походило на лицо франкенштейновского монстра — к Профейну сидел ЧИФИР — Человек Искусственный с ФИксированной Радиацией.
Его кожа изготовили из ацетат бутирата — пластмассы, прозрачной не только для света, но и для рентгеновских лучей, гамма-излучения и нейтронов. Скелет некогда принадлежал живому человеку. Теперь его дезактивировали, а в вычищенных изнутри длинных костях и позвоночнике разместили дозиметры. Рост ЧИФИРа — пять футов девять дюймов, или пятидесятый процентиль стандарта ВВС. Легкие, гениталии, почки, щитовидная железа, печень, селезенка и другие органы сделали полыми, из той же прозрачной пластмассы, что и телесная оболочка. Их заполняли водными растворами, поглощающими такое же количество радиации, как и представляемые ими ткани.
Ассоциация антроисследований была дочерним предприятием «Йойодины». Для правительства здесь исследовали воздействие на человека высотных и космических полетов, для совета по национальной безопасности — автомобильных аварий, для гражданской обороны — поглощение человеком радиации, где и подключался к работе ЧИФИР. В восемнадцатом веке зачастую из соображений удобства считали человека заводным автоматом. В девятнадцатом, когда ньютонову физику усвоили неплохо и стали проводить многочисленные исследования по термодинамике, человек рассматривался уже скорее как тепловая машина с к. п. д. около сорока процентов. Сейчас, в двадцатом веке с его ядерной и субатомной физикой человек превратился в нечто, поглощающее рентгеновское излучение и нейтроны. Так, по крайней мере, понимал прогресс Оле Бергомаск. И это стало темой приветственной лекции, прочитанной им в первый день работы Профейна, когда тот принимал дежурство, а Бергомаск, соответственно, сдавал. Ночное дежурство делилось на две смены: раннюю и позднюю (хотя Профейн, чья временная шкала была сдвинута в прошлое, предпочитал называть их поздней и ранней), и он уже успел попробовать и ту, и другую.