Валдаевы

В Алове каждый день мелькали тесемки от крестов для благословения: синие, алые, зеленые, желтые и красные. Все время, пока жали рожь, возили снопы, дергали коноплю, копали картошку, брили в солдаты, и все мужицкие дела перешли в бабьи руки.

Пока новобранцев обучали в Алатыре, отцы, матери и дети постарше носили им котомки со снедью, а жены почти не приходили: некогда. Ближе к осени таких домов, откуда бы не ушел мужик на войну, почти не осталось. Нужаевы проводили троих: Фому, Виктора и Семена. А у Бармаловых ушло одиннадцать парней.

Новая забота прибавилась бабке Марфе Нужаевой: вытащила свои камешки, называемые «ноготками», и гадает теперь всем подряд, — кто ни попросит, — и всегда-то у нее выходит гадание к добру, к благим вестям, — многим успокоила ноющие непокоем и плохими предчувствиями сердца. А поздно вечером, перед сном, долго и слезно молится, чтобы не карал бог за незлой обман, когда гадает, — жалко людей, утешить хочется.

Много писем начали писать аловцы во все концы и много стали получать отовсюду. И потому почте потребовалась письмоноша. Пошла в письмоноши Калерия Чувырина — она знала всех в селе, и ее знали, к тому же грамотная, хорошо читает чужой почерк… Сначала люди радовались, когда приходила она и приносила письма. Потом, ближе к осени, начали бояться ее прихода. Потому что часто оставляет после себя одни только слезы.

А к ворожее Марфе Нужаевой частенько заглядывают и те, кто получил черную весть.

— Не верь, милая. И в ту войну получила такое же письмо несчастная Ульяна Барякина. А что потом вышло, наверно, слыхала: Елисей домой вернулся.

Как-то Марфа сказала Калерии:

— Зачем разносишь, милая, черные вести?

— Куда же их девать?

— Храни у себя или у нас вон во дворе. Короб у меня есть. В нем давным-давно двойняшки спали. Отдам, пригодится тебе.

— За такое дело в тюрьму посадят.

— Кого? Меня?

— Почему тебя?

— Давно дожидаюсь. Отдохнула бы…

— Письмоноша-то я, тетушка Марфа.

— Много беды носишь. Турнуть бы тебя с этой работы.

— На моей стороне закон.

— На лоб твой выскочил бы он.

— Война: что заставляют, то и делай, — уходя от бабки Марфы, сказала Калерия, торопясь освободить полную сумку.

5

Весь месяц лил мелкий, как сквозь сито, дождь. На дорогах стояла непролазная грязь. Мишка Якшамкин забежал к своему другу, Антону Нужаеву, чтобы сообщить неслыханную весть: дочка попова, Женя Люстрицкая, та самая, которую девки не любят, потому что одевается она по городскому, — эта самая Женька, за которой Семен ухлестывал, получила намедни от него письмо — даже родным не написал, а ей настрочил! — а в том письме Семен сообщает, что теперь он Георгиевский кавалер, получил серебряный крест за свою храбрость. Кто бы мог подумать!..

Бабка Марфа всплеснула руками и полетела к снохе Матрене, которая жила у Шитовых, сообщить благую весть: жив Семен, и нет парня отныне храбрей его в Алове, сказывают, сама царица ему серебряный крест вручила. Ай да внучек, ай да Семен! И когда шла к Шитовым, думала, что внук ее поповой дочке как раз пара, и если вернется с войны жив-здоровехонек, можно породниться с попом: где этой поповне такого парня сыскать?..

В избе остались Антон, Андрей и Мишка Якшамкин. Только и разговоров было, что о Семеновой награде. Антону было уже семнадцать, и он тоже готовился в армию. Подумал, что и он, может быть, заработает Георгия…

Скрипнула дверь. На пороге появилась длиннолицая девушка — черные кудрявые волосы распущены по плечам, головка маленькая, юбчонка короткая, в правой руке котомка и зонт.

— Здравствуйте! — Голосок у нее был тоненький и приятный.

У Антона, который плел корзину, от удивления выпали прутья из рук. «Нищая? — хорошо одета. Может, ворожить пришла?»

В это время вошла бабка Марфа, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, и поклонилась девушке.

— Чего у порога? Проходи вперед и садись на лавку, — предложила Марфа. — Как звать?

— Веронка, пани… [29]

— Ну, никто тебя не гонит.

— Беженка я.

— Издалека ли?

— Из Галиции. В селе у вас третий день. Хожу, ищу, где бы жить можно. Не примите ли вы меня к себе?

— Сначала разденься, садись с нами обедать, а потом потолкуем. Дождь хоть и идет, но на нас не льет.

Бабка Марфа поставила на стол большую красную плошку со щами. Девушка взяла ложку последней, подождала, пока парни не начали есть, и уж только после всех опустила ложку в плошку со щами. Глотала почти не разжевывая, — видно, была очень голодна. Антон смотрел на нее во все глаза. И ему было приятно, что такая красивая девушка не брезгует есть с ним из одного блюда.

29

Пани — гонит.

Убрав со стола, Марфа села напротив девушки и сказала:

— Значит, от войны убежала…

— Ох, Иезус Христос, тяжело об этом рассказывать…

Антон переводил.

Кое-что понять было можно. Родом она из большого села. Название ему Билгорай. Жили они, слава богу, не плохо. Война застала врасплох, — не успели собраться как следует, захватили лишь то, что попалось под руку. И пошли в русскую сторону. А беженцев было на дороге — тьма тьмущая!.. Потеряла она в людском водовороте всех своих родных, — наверное, отстала от них. Шла, шла, шла… Потом налетело пять аэропланов. Начали швырять бомбы. Сколько людей поубивало!.. Сколько натерпелась страха!..

Бабка Марфа перекрестилась и погладила девушку по плечу.

— На все воля божья. Может, живы твои родные.

— Кто знает… Я где-нибудь угол снять хочу… Работы у вас не будет?

— А что ты умеешь?

— Вышиваю, вяжу чулки-носки, варежки.

Марфа сказала, что дело может решить только хозяин, который вот-вот будет, а пока неплохо бы сходить в баню, которая уже натоплена.

И когда обе ушли, Мишка Якшамкин подмигнул Антону:

— Вот тебе и невеста.

— Брось чудить.

— Не хуже Семеновой поповны.

Платон явился только к вечеру. Марфа похвалила ему беженку — сноровистая, на работу спорая, пусть остается, по хозяйству будет помогать.

— Ну, если тебе она так понравилась, мать, — пусть остается с нами, седьмой будет. Нас когда-то тринадцать человек было, а на тесноту не жаловались.

6

День за днем — минула зима.

Грохот ледолома на Суре, казалось, разбудил весну. Иголочками из красной меди высунулись из земли побеги гусятника, и обочины дорог словно разрумянились. И такого же цвета румянец не сходил со щек Галины Зориной, соседки Нужаевых, с которой Андрей когда-то ходил в школу, — до четвертого класса сидели за одной партой. Правда, в последние годы он как бы не замечал ее, потому что Галина была отчаянная насмешница, и он опасался попасться ей на язык, — чего доброго, просмеет! А ведь он теперь не мальчишка какой-нибудь — в мае шестнадцать стукнуло!

Андрей вместе с Урваном Якшамкиным нанялся пасти старосельских коров.

В ночь на Егорьев день выпало две росы: на небе — золотая, на земле — серебряная. Наутро впервые погнали скот в стада. Хозяйки подстегивали своих коров освященной вербой.

Андрей с Урваном шел за стадом, пощелкивая кнутом. Наконец-то дорвался он до настоящей мужской работы. Бабе ведь пасти стадо не доверят. Андрей думал, что скоро в их избе останутся лишь двое мужиков: он да отец. Потому что Антон совсем скоро уйдет в армию. Не хочется брату в солдаты. И вовсе не потому, что страшно идти на войну, а потому, что жалко расставаться с Веронкой, которая появилась нежданно-негаданно. А раз Андрей слышал, как мать сказала о Веронке отцу: «И на деле как огонь, и за словами в карман не лезет. Хорошая пара Антону. Кажется, нравятся друг другу». Но отец посчитал эти слова пустыми: мол, их не обвенчают, потому как Веронка другой веры…