Валдаевы

— Я ведь того… Никому ни слова, только тебе… Разок видел, как он ее в сенях погладил. Я тебе так скажу: не ворон лови — накрой седого ворона.

— Да я… Я ежели замечу — обоих прибью!

Не без злорадства подумал Прокофий, что придет время, и дом отца вконец распадется, как рассохшаяся кадушка без обручей.

Вернувшись домой, Прокофий соболезнующе вздохнул:

— Эх, что до бога дошло, то по селу пошло: озорничать начал наш тятенька Арлам.

— Аль не за дело взялся? — спросила жена.

— С Анисьей, бают, начал грешить.

— Ба!.. А я гляжу, чегой-то он ей ожерелье подарил… Ох! Срам-то какой!.. И дети, видать, у нее не от Романа.

И мигом жена Прокофия надумала бежать к соседке за закваской. После новости, которую принес муж, ее как ветром из избы сдунуло.

11

На второй неделе великого поста Анисья Валдаева три дня говела. Исповедуя ее, священник отец Виталий спросил:

— Люди говорят, со свекром блудила?

— Не грешна, бачка! — полыхнула черными глазами Анисья. — Бог о том знает!

— Да тише ты — услышат.

— Пусть слышат, пусть все знают! — звонким от обиды голосом вскрикнула Анисья. — Може, клепать на меня перестанут.

В тот же день Латкаевы принесли в церковь крестить ребенка. Ненила родила, да только девочку. Назвали Катериной. Сокрушенный тем, что родился не внук, дед Наум Латкаев был рассеян и подходил к причастию как во сне.

— Который раз идешь? — спросил его рассерженный дьячок. — В пятый раз попер, а причащаться надобно единожды.

12

Почти все избы в Алове курные. Когда топятся печи, сажа оседает на потолке, на стенах, пристает к лаптям и выносится наружу. Поэтому от каждого двора по белому снегу тянутся черные тропы. Дорога — мать всех троп — становится черней закопченного чугунка. Взглянешь зимой с колокольни, и кажется, будто огромный невидимый паук накинул на село черную паутину.

Недаром курные избы называют черными. От малейшего сотрясения в них сажа сыплется с потолка, как черная пороша, падает на волосы, за ворот, а во время еды — прямо в хлебово. А когда наступает время закрывать вьюшками печь, все выходят наружу — угоришь иначе. Едкий запах сажи не выветривается с одежды всю зиму.

Вечер.

Горящая лучина на половине Нужаевых трещит, постреливая, роняет угольки, которые гаснут в лохани. Неверный свет то заливает избу, то снова она погружается в полумрак. Дети по очереди караулят лучину — вместо выгоревшей насаживают на рогач новую. Бабы сидят за прялками, под мерное гудение которых караульщик лучины быстро засыпает, но взрослые снова будят его.

Когда Роман Валдаев, влетев в избу, изо всей силы хлопнул дверью и, матерно ругаясь, вихрем заметался в своей половине, поднялась черная пурга потревоженной сажи. Нужаевские бабы не могли взять в толк, что творится на той половине, но, несомненно, Роман кого-то валтузил. Потом снова с треском распахнулась примерзшая дверь и закрылась лишь тогда, когда холод проник через щели перегородки.

И вдруг послышалось, как Роман спросил:

— А теперь — ты! По какому месту не бита?

Жену он бил, точно сноп молотил. Но Анисья все сносила молча. Знать, стыдно было кричать от боли и молить о пощаде…

Пряхи испуганно притихли. Кто защитит, если вдруг… Девки на улице, а мужики подались в лес дрова сечь по найму.

Все смолкло за перегородкой. Бабы прислушались. В углу между печью и дверью, в сору под веником копошилась мышь.

— Ну, все, — громко прохрипел Роман. — Теперь или сама повесься, или я тебя, как суку, порешу. Ну, чего скажешь? Сама или я?

— Сама-а! — со всхлипом раздалось из-за перегородки. — Только не бей, ради Христа. За что ты-ы…

— Цыц!

Вдруг в сенях недобрым голосом вскрикнула Василиса, возвращавшаяся с посиделок:

— Ма-ама!

В ответ послышался другой, дрожащий и запинающийся голос:

— Эт-то я, В-вас-сен-на, т-твой н-нес-счат-тный д-дед.

— Вай, как ты меня напугал. Чуть не упала через тебя. Пьяный, что ли, валяешься?

— Б-битый я… Р-ром-ман-н м-мен-ня с-ст-тащил с-с п-печ-чки з-за в-олос-сы в-выкин-нул н-на м-морроз.

Матрена открыла дверь и отпрянула: лучина осветила лежавшее за порогом тело, — в одной рубашке, босиком, голова непокрытая.

— М-мат-трен-на, эт-то я. Впус-сти-те, р-ради Х-христа, х-хоть п-пог-греться…

На лице старика, точно перламутровые пуговицы, блестели заледеневшие слезы.

Василиса и Матрена будто онемели. Их выручила сердобольная Марфа, жена Тимофея, главы семьи.

— Заходи погрейся.

— В-вс-ст-та-ть н-не м-мог-гу…

Холодный пар белым облаком покрыл весь пол.

Матрена с Василисой втащили старика под руки в избу и с помощью домочадцев подняли на печку.

— Заморозил ты себя, гремишь весь, как ледышка, — сказала Марфа. — Что ж голоса не подавал?

— Об-бид-дел я в-вас…

— Бог простит.

— С-стало б-быть, не попомнишь н-на м-меня зла?

— Кто зол и бешен — умом помешан.

— Д-да… П-простите м-меня.

— Мы — что… Как наши мужики. — Обидел ты их.

Василиса села за прялку. Хрипло, но весело запело колесо. И словно подпевая ему, девушка затянула:

Ма-мень-ка ми-ла-я, Ма — мень-ка слав-на-я! Я за-не-мог-ла-ааа.

Тоньше нитки вытянула Василиса свой девичий голосок. Глухо поддержала ее Марфа — не от хорошего настроения, а потому, что песню эту поют, как водится, мать и дочь:

Марь-юшка, доченька, Марь-юшка, ду-шень-ка, На-а-а печь по-ле-за-за-ай.

Василиса словно бы невзначай заменила одно слово в песне другим, чтобы хоть чуточку посмеяться над уже не грозным дедом, обделившем ее при разделе.

Ма-мень-ка милая, Ма-мень-ка слав-на-я, Там де-дай ле-жи-и-и-т.

Спела Василиса вместо «дитя» — «дедай»… Хотела Марфа сдержать себя, но не смогла и прыснула в кулак. Погасла от дуновения лучина. Пряхам волей-неволей пришлось ложиться спать.

Второй день лежит дед Варлаам в нужаевской половине на печи — скрючило его, разогнуться не может, на двор по стенке ходит. А на третий день Нужаевы ни с того ни с сего начали мерзнуть. Изо всех щелей перегородки к ним белыми клубами повалил пар.