Валдаевы

Для своих лет Бухум и боек и здоров, только на уши туговат стал. Сидит он сейчас в заброшенном саду под яблонькой — вожжи вьет. Чуть начнет припекать, он — в тенечек, так и движется вокруг дерева, как Земля вокруг Солнца. Между делом Бухум закинул в соседний сад удочку, закатав крючок в мякиш черного хлеба. Так он выуживает соседских кур. Их пока в саду нет, но Бухум знает, что кто-нибудь выгонит кур с огорода, чтобы не клевали огурцы. Хохлатки побегут вдоль плетня, хоть одна да остановится, клюнет приманку. Тогда не зевай, тащи курицу — она и звука не издаст забитым, саднящим горлом. Дед воровато оглядится — не смотрит ли кто? — и, свернув добыче голову, спрячет курицу в укромном местечке, чтобы на другой день сварить в особом чугунке.

Все знают: Бухум не брезгует и дохлыми курами, которых дети подбирают на задворках и загуменьях. Явится к нему ватага сорванцов, и самый бойкий из них говорит: «Дедусь, ты сколько сказок расскажешь за эту курицу?» Бухум придирчиво пощупает товар и, если понравится, бухумкнет и назовет цену: «Сколько вам рассказать за нее? Гляжу, не очень-то свежая…» — «Да теплая еще, застыть не успела!» — «Ты, паря, врать горазд ловчее меня. Ладно, так и быть, расскажу три коротких сказки…» Рассядется вокруг него малышня, точно грибы у старого пня, слушают…

«Хотите верьте, хотите нет, а вот единожды что приключилось… Значит, лежу ввечеру на печке, темно за окошком, и вдруг слышу, собачка наша — Шалавой звали — заскулила эдак жалобно… Я, значит, с печки слез, фонарик зажег — и в сени. Гляжу, сидит в сенях волчище, поболе теленка. Что делать? Ну, схватил с колка кнут и давай им серого по спине… Ясно, волчище света белого не взвидел. А я ему еще, да еще, да с потягом — хлысть, хлысть! Сердяга передо мной на задних лапах пляшет и гавкает. А я знай порю его. И вдруг ка-ак скаканет он в чердачное окно — только его и видели».

«Да ведь окно-то у вас такое махонькое — заяц не пролезет. Как же волк пролез?»

«С испугу, видать, потончал изрядно».

…Дед Бухум не заметил, как подбежал Илюшка.

— Дедь!

— Чего орешь, оглашенный?

— Бабуська… Плачет она. К нам гости приехали.

— Какие такие гости?

— Из города. Домой иди.

— Ишь ты, гости! Ну-ка, внучок, пугани вон с того огорода кур, огурцы портят.

— Дам я им!

— Во-во!

Илюшка припустился в огород, поддерживая рукой соскальзывающие портки. Хохлатки побежали вдоль плетня. Дед потянул на себя удочку — на крючок попалась рябая курица. Старик, не мешкая, свернул ей голову и замотал хохлатку в кудель.

Хозяин имения Ростислав Максимович и его брат Евгений — голубоглазый подпоручик, приехавший неделю назад в отпуск, покачивались в рессорном фаэтоне на лесной дороге, ведущей в Алово.

Говорили о разном: о графе Витте и графе Льве Толстом, о нынешней политике Турции на Балканах и о прошлой англо-бурской войне. Потом речь перекинулась на разные хозяйственные дела, связанные с имением, и Ростислав Максимович похвалился новой лесопилкой, что за Сиявой, — до нее надо ехать лесом, до паромной переправы, мимо знаменитой Чернавки…

— Что за Чернавка? — спросил брат.

Ростислав Максимович удивился. Как? Разве Евгений ничего не слышал о Чернавке? Замечательное место! Простой родник в сосновом лесу, но вода в нем холоднее льда, наберешь в рот — зубы зазвенят. Однажды он, Ростислав Максимович, пробовал измерить глубину колодца — не вышло: опускали веревку с камнем на конце — длинную-предлинную, но дна так и не достали…

— На обратном пути, — продолжал Ростислав Максимович, — заедем на нашу мельницу. Вон за тем селом. Потом я покажу тебе, как из белой глины делают кирпичи. Там же, рядышком, наша пекарня, а потом — на пчельник…

Поравнялись с избой Чувыриных, возле которой толпился народ. Ростислав Максимович приказал кучеру Харитону остановиться.

— Что здесь такое? — Граф с любопытством оглядел покосившуюся избу, будто застывшую в почтительном поклоне, как бы размышлявшую: свалиться немедля али еще постоять денька два-три? Перевел взгляд на толпу. — Умер кто-нибудь или воскрес?

— Эй, соцкай! — рявкнул кучер Харитон, стараясь угодить барам. — Соцкай!

— Слыхали? — зашептались в толпе. — Соцкого кличут. А кто он такой?

— Да ведь сам дед Бухум — сотский.

— И верно, он самый.

Борька Валдаев вбежал в избу, нашел деда и потянул к двери.

— Барин приехал! Говорить с тобой хочет.

Заволновался старик:

— Орина, где моя медаль?

— Чего?

— Да про бляху говорю.

— На кой она тебе?

— Надо!

— Слыхали, люди добрые, маво дурака? — встрепенулась бабка Оря. — Старшой сын в тюрьме, а у него медаль на уме.

— Дед Бухум! — нетерпеливо стучали в окошко. — Соцкай! На улицу скорей выходи! Барин зовет.

Пошел старик к барину без бляхи.

— Твоя-то сноха сама-четверта приехала, повесь внучат на шею — три медали сразу! — крикнула ему вдогонку бабка Оря.

На пороге дед Бухум столкнулся с Акимом Зориным, старостой.

— Тебя граф зовет, — сказал Аким. — Иди скорей.

— Знаю.

— А бляха-то твоя где?

— У старой карги спроси: она в той бляхе моченые сухари курам таскает.

Представ перед барами, старик схитрил — закрыл место на груди, где положено быть бляхе.

— Сноха из городу приехала, — начал он, поклонившись. — Трех внуков, значит, детей своих привезла… Вон она, значит, с ребятишками.

Калерия клушкой с тремя цыплятами вышла на улицу, почтительно поклонилась. Скользнув взглядом по бледному, но миловидному лицу Калерии, Ростислав Максимович спросил:

— Тебя как звать?

— Калерия, ваше сиятельство.

— О! Ты хорошо говоришь по-русски. Давно живешь в городе?

— Да, — Калерия кивнула.

— Любопытно. А чем, собственно, занималась в девушках?

— В горничных была. У меня письма есть рекомендательные. От врача Полуянова, от купца Рослякова…

— О!.. Я слышал, нам нужна горничная. Пошла бы?

— Спасибо. — Калерия не сразу нашлась что сказать, — аж дух перехватило от радости. — Хоть завтра… Простите.

— За что же?

— За внимание.

С утра добродушно настроенный граф после ее слов и вовсе растрогался и достал из кармана пятирублевую золотую монету, блеснувшую на солнце, протянул Калерии.

— Спасибо, ваше сиятельство, но до сих пор я деньги только за работу брала.