Валдаевы

Ни свет ни заря раскинули здесь косари свой стан. Подняли к небу свои отполированные оглобли порожние рыдваны, как бы отдыхая от тяжкого пути. Лошади хрупают только что накошенную траву. Из-за деревьев раздаются голоса мужиков, позвякивают бруски о косы. У крайнего рыдвана сидит мальчишка лет восьми и самозабвенно мастерит ножом липовую дудку. Не заметил он, как из дубняка появился Исай Лемдяйкин — подошел вплотную, цепким взглядом обшарил все вокруг и лишь после этого попросил:

— Эй, парень, дай попить.

Мальчик молча указал ему на лагун под телегой.

Исай вяло тянул теплую воду, пропахшую гнилым деревом, а напившись, присел на минутку у рыдвана, словно отдыхая, затем зашагал обратно в дубняк. Мальчик снова принялся за свою дудку. Вдруг за его спиной зашуршало. Он оглянулся — вай! — вытаращил глаза от испуга: из-под рыдвана, будто живое, выползало новое торпище [11] . Извиваясь огромной змеей, оно потянулось в сторону рощицы.

Позабыв о дудочке, мальчик стремглав метнулся на соседнюю полянку, где уже лежали зеленые прошвы покосов, искрящиеся спелой земляникой и клубникой.

11

Торпище — полог.

— Убежало! — запыхавшись, проговорил мальчишка таким тоном, точно хотел обрадовать отца. Тот побранил сына, мол, надоело тебе одному в тенечке сидеть, пошутковать вздумал, но в конце концов пошел посмотреть, что все-таки случилось. И впрямь — торпища нет.

— Кто здесь был? — допытывался отец.

— Парень воду пил.

— Ну и ротозей же ты!..

Косец метнулся в дубнячок, туда-сюда — никого нет. След воришки на примятой траве привел косца до тропинки, утоптанной и гладкой, как ремень. Дальше и идти незачем, все равно не найдешь…

А Исай Лемдяйкин, поняв, что погони за ним нет, остановился, чтобы перевести дух и, сошел с тропы. Поправил вывернувшийся на бегу лапоть и набожно перекрестился:

— Слава тебе, господи! Помог дело спроворить и ноги унести.

Направился было берегом Суры до Лубяного мосточка и вдруг услышал из-за чернотала знакомый голос:

— Тпру-уу, проклятая!.. — и вскоре: — Ка-ра-ууу-ул!

Исай торопливо спрятал в осоке торпище и пошел на зов. Сперва увидел рыжую кобылу, запряженную в рыдван, а подойдя ближе, невольно попятился. В осоке, на берегу ручья, лежал на спине Прокофий Валдаев с распоротым брюхом, из которого, как вино из бочки, хлестала кровь.

— Кто тебя так, дядя Проня?

— Ох, сам себя, Исай, сам… — со стоном говорил Прокофий, судорожно дергая руками и ногами. — Осоку на рыдван клал… Рыжуха тронулась… Я за ней с охапкой, на ручку косы наступил, перевернулась лезвием вверх, живот пропорола… Ох, смертушка подходит… Передай брату моему Роману такое слово: зря он обижал отца и Анисью, это я по злобе… ох!.. наклепал на них… поверили… Ну вот и наказал меня господь… Передай Роману… И беги, беги, Христа ради, в село, ну, чего ты, чего?.. Ой!..

Когда сбежался народ, Прокофий уже отходил, но губы его, словно подведенные синькой, что-то невнятно шептали…

После поминок Исай Лемдяйкин пересказал Роману последние слова покойного.

Новое горе сдавило Роману горло.

— Правда поздняя — чаша слезная… Ну? Как же мне теперь?

Рванулся Роман с места, побежал в дом сходок, кричал, чтобы допустили к становому. Допустили. Рухнул Роман на колени.

— Немедля сажай меня, ваше благородие, в тюрьму!..

— За что же?

— Анисья повесилась… Загубил я душу безвинную. До петли довел!..

— Да ты пьян, мужик?!

— Выпил на поминках малость… Да ведь в уме я.

— Ступай, дурень, проспись.

— Силов моих нету… Сажай в острог!.. Сгубил… душу сгубил безвинную!..

— Другую ищи, а мне некогда. Эй, гоните вы его в шею: слов не понимает, олух царя небесного!

Дома Роман взял на руки Груняшку, сел на лавку, засопел и вдруг заплакал навзрыд. Девочка недоуменно смотрела на отца и пальчиком поглаживала мокрые морщинки на его лице.

— Тять, а тять, ты чего?..

— Мамка твоя померла…

5

Теплая, серебристо-звездная глубь неба, мягкая от пыли проселочная дорога, ведущая в графское имение. Только что прошел дождь, и в воздухе влажная бодрящая свежесть. Отблески далеких зарниц изредка выхватывают из темноты пролетку, запряженную парой гнедых.

Графский кучер Харитон оглядывается и щурится, стремясь разглядеть поближе графскую чету, о которой было так много разговоров накануне: судачили, что граф Ростислав Максимович Кар вместе с молодой женой наконец-то приезжают домой навсегда, поскольку хозяин имения хочет, как говорили, «осесть на землю».

Графа Харитон видел лет семь тому — тот был тогда молод, носил военную форму; приезжал навестить матушку, но в имении пробыл недолго — всего недельку.

Харитон старался услышать, о чем заговорят молодые, чтобы затем поделиться новостями с дворовыми, но графская чета ехала молча. Лишь когда подъезжали к ярко освещенному дому, Ростислав Максимович усмехнулся:

— Смотри, Ирен, какая иллюминация!

На другой день Ростислав Максимович знакомился с имением. В его кабинете, в большом гулком зале, где по углам были свалены связки старых журналов, а на стенах висели портреты, собралось много народу. Сам хозяин — черный, высокий, длиннолицый — сидел за письменным столом. Вошла Ирина Павловна; все учтиво встали.

— Садись, Ирен, вот сюда. Садитесь, мои друзья. Прежде всего должен сообщить вам: к нам приехал… нет, не ревизор… к нам сегодня утром приехал новый управляющий, господин Лихтер, Густав Эрихович, человек ученый… Прошу любить и жаловать.

Со стула поднялся маленького роста, безукоризненно одетый мужчина. Умные глаза его поблескивали, словно стальные шарики. Новый управляющий поклонился с важностью, свойственной всем недоросткам, и неторопливо опустился на место.

— Не вам в обиду, думаю, Моисей Василич. — Ростислав Максимович повернулся к прежнему управляющему. — Вы человек надежный, я благодарен вам и не обижу… Считайте себя первым заместителем управляющего… Думаю, вы не откажете нам в любезности рассказать, как шли дела в имении.

Встал высокий, плотный мужчина лет сорока. Густые русые волосы его волнами ниспадали на большие, серые глаза. Откинув шевелюру обеими руками назад, он заговорил мягким, вкрадчивым голосом:

— Земли у вас, как известно, двенадцать тысяч десятин. Добрая половина под лесными угодьями, остальное — поля и луга. Неудобных участков всего около пятисот десятин.

Солидно откашлявшись, Моисей Васильевич снова откинул движением головы растрепавшиеся волосы и с явным удовольствием заговорил о фабриках. Их две возле села Никольского. На одной прядут шерсть, на другой ткут сукна. Кроме того, имеется пять исправных заводов. Винокуренный, пивоваренный, кожевенный, лесопильный и пенькотрепальный. Последний — самый доходный. Междуречье в половодье заносится илом, на котором родится такая конопля, что взять ее можно лишь топором. И лен вымахивает отличный — длинный, волокнистый, белый. Коноплю вымачивают в тех же речках, а на прибрежных лугах стелют лен…