Vanitas
Шрифт:
Внутри Люции всё похолодело; от дурного предчувствия ощутимо заломило в висках.
— Сегодня ты удостоишься великой чести, — подтвердил наихудшие опасения лэр. — Станешь новой химерой!
Сейчас, по логике террина, она должна возликовать и рассыпаться в низких поклонах и благодарностях, но Люция не шелохнулась.
Обмерла на месте и побелела лицом.
На уровне чутья свербела настойчивая мысль: вживление силы в уже наполненный магией «сосуд» кончиться плохо для любого существа. Герцог считает её человеком, но она — полукровка…
— Боишься? — расценил по-своему её замешательство
— А… — Люция лизнула пересохшие губы. Она рисковала, задавая этот вопрос, но по-другому не могла: — Что случиться, если террин попытается вживить в себя чужую магию? Он станет сильнее?
Глаза невольно скосились на кристалл у герцога в руке и уставились, как на поганую гадюку. Роскошный блеск и красота предмета больше не вызывали в девушке восхищения.
— Он умрет, — убил надежды брат императора. — Две полярные силы разорвут его тело на части. Думаешь, наши предки не пытались такое проделывать? — он цинично усмехнулся. — Пытались. И погибли. Это Прародители-Духи могли высасывать из недругов силу и увеличивать собственную мощь, без какого либо риска. Мы, их дети, утратили «пластичность» во всем. Взгляды закостенелые, тела неизменчивы. И я не про человечий облик, навеянный частичным мороком, а про истинный. После определённого возраста — его не трогает время, а годы выдают лишь глаза. Люди другие, — с затаенной печалью отозвался Рагнар. — Живые. Смертные. И могут приспособиться к чему угодно. Они не цепляются за магию и никогда не вымрут, в отличие от нас. Так что тебе нечего бояться.
Он взял её за запястье и вывел в центр зала, к выжженной в полу сложной пентаграмме. Люция покорно брела за ним, как бычок на заклание. Даже мысли не возникло взбрыкнуть, отказаться, сбежать.
Куда она побежит? Впотьмах, по крутой лестнице…
Да и герцог не даст ей улизнуть. Он поклялся «сделать мага» и исполнит это даже насильно. Одна возможность избежать незавидной участи — признаться, что она полукровка и уже имеет дар. Что семь лет водила всех за нос. Что она… фарси.
Тогда быстрая смерть покажется ей милостью.
«Что делать? Что?!».
Пока Люция паниковала, Рагнар подобрался неприлично близко: на расстояние поцелуя.
— Ты готова? — спросил он и поднял кулак с кристаллом на уровень её солнечного сплетения.
— Нет, — сглотнула Люция.
Улыбка мелькнула на тонких губах.
— Правильно. К боли нельзя быть готовым.
Между ними точно промелькнула искра. Губы герцога зашевелились, но девушка не слышала ни слова: камень сиял звездой, и из него к Люции тянулись едва заметные фиолетовые потоки. Точно перышком коснулись груди, растеклись по рукам, впитались в кожу, кровь, кости, наполнили всё удивительным светом, тёплым, терпким и сладким, как игристое вино…
Как год-ши.
— Не надо!
Она отшатнулась, выгоняя чужую магию, но Рагнар схватил её за горло, вжал пылающий булыжник меж грудей и запел заклинание быстрее. Приятное тепло сменилось жаром, обожгло внутренности, раскалило добела. Кристалл ушёл под кожу, кости засияли, фиолетовая вспышка рванула по телу выжигающим пламенем,
и Люция закричала.Глава 9. Темница
Люция умирала. Боль вгрызалась в неё стальными клыками, раздирала плоть, крутила кости.
Вся её жизнь — поток бесконечных тупых истязаний, но сегодняшние муки затмили все. Пытки в сельской темнице, тумаки крестьян, удары камней о тело, купание в ледяной реке, издевательства Далеона и шайки — ничто в сравнении с болью от трансформации в химеру.
Герцог не мог облегчить её страдания целительной магией. «Опасно вмешиваться в процесс адаптации» — сказал он.
Герцог уверил, что это пройдёт, нужно лишь терпение и время.
Герцог заставил её принести клятву, как только она очнулась, ещё там, на ледяном полу башни. Заставил, в полуобморочном состоянии, поклясться, что она не выдаст его тайны и будет преданно служить.
У него, видно, ни терпения, ни времени — нет.
Люция скатилась с постели и упала на плитку пола. Холод приятно обжег пылающую кожу. Но этого казалось невыносимо мало.
Что-то на периферии зрения тускло засияло голубовато-сиреневым светом. Люция нахмурилась и повернула голову.
Сияла её рука. Обе. Это кости и вены просвечивали через кожу, переливались двумя цветными реками, синими и фиолетовыми. И, как масло и вода, никак не могли смешаться.
Это и убивало Люцию.
Если две магии, её родная и сприггана, не сольются — она умрёт.
Девушка горько истерично рассмеялась. По щекам в рот покатились солёные слезы.
— Не могу больше…
Она столько пережила — и всё зря.
Хотелось сдаться и опустить руки. Закрыть глаза и уплыть в вечный сон.
Но даже об этом оставалось только мечтать: болело абсолютно всё. И самое паршивое — боль не накатывала волнами, не давала краткой передышки, ложной надежды, а грызла, грызла и грызла. Постоянно. Неустанно. Словно тварь, у которой никак не отсохнут челюсти.
Люция держалась изо всех сил.
Старалась убедить себя, что справится. Сможет.
Нужно только перетерпеть.
Затем замечала свои светящиеся руки и разные магические потоки, и отчаяние новой удушливой волной подкатывало к горлу.
Но вот… что-то изменилось.
На коже выступили синеватые чешуйки. Проклюнулись как бутончики, как крылья бабочки, встопорщились и распахнулись, вспарывая плоть, извергая лимфу.
Люция сдавленно завопила и прикусила кулак.
А что если это никуда не исчезнет? Что если она не погибнет, мутирует, полностью покроется чешуей, отрастить хвост и острые уши («О да, сбылась мечта идиотки!»). Как ей скрыть свой новый облик? Как не выдать содействие герцога и то, что она владеет магией?
Как накладывать иллюзию, ей никто не объяснял.
Ведь террины — не люди и химеры — тоже. Они все прячут уродства под мороком. Мало кто в замке, как Далеон, почти не отличается от смертного.
Что ей делать? Снова отрезать кончики ушей? Сдирать чешую наждачкой? Она выглядит такой тоненькой, нежной и чувствительной, что даже от мысли неосторожно коснуться её — нестерпимо больно.
— Боги, — дрожа, вымолвила Люция. — Когда же это кончится?
Когда она перестанет страдать?