Великосветское убийство

— То есть, — я провёл рукой по шелку чёрных волос, — ты просто занялась с ним любовью, а его старое сердце не выдержало наслаждения и разлетелось на куски?

— Можно и так сказать, — мурлыкнула она мне на ухо, — а можно сказать, что одна неглупая молодая дама напоила своего благоверного улучшенным любовным напитком. Да, да, дорогой, не удивляйся. Вэй давно потерял способность любить меня. Иногда он принимал какую-то настойку, купленную в горном монастыре, куда он ездил каждый год на поправку здоровья душевного и физического, — она хихикнула, — настойка превращала его в мужчину на час или на два. И вот вчера чудодейственный эликсир обрёл ещё один компонент, тот самый, из наперстянки. Оказалось, что вытяжка используется также для прерывания беременности. У меня она была, а остальное оказалось проще простого. Я была счастлива, ибо занималась с ним любовью в последний раз. И я постаралась на славу: каждое моё движение, каждый томный вздох я посвятила ТЕБЕ, — она прижалась ко мне ещё теснее, — я буквально превзошла себя, вспомнив все ухищрения, которым меня научила одна знакомая жрица любви. За нас, за нашу любовь, — пело моё сердце, когда Вэй стонал от наслаждения, перешедшего в агонию. И никому, представь себе, никому не пришло в голову, что смерть моего супруга продумана и подстроена. Спасибо тебе, любимый. Ты даровал мне свободу.

Внезапно меня охватило отвращение. Я не мог спокойно смотреть в эти лучащаяся счастьем глаза. В это мгновение Суён напомнила мне жестокого ребёнка, который отрезал голову лягушке и с восторгом демонстрирует окружающим дёргающееся тельце. Она не только не сожалела о содеянном, она почитала убийство за праведный поступок, совершённый ради любви, ради меня! Боги, за что мне такое!

Я отстранил её от себя, налил коньяку, выпил залпом и закурил. Мне было необходимо собраться с мыслями: что делать дальше.

— Любимый, — Суён удивилась, но, как мне кажется, не поняла моей реакции, — теперь мы сможем пожениться. Конечно, — она огляделась по сторонам, подхватила полотенце и принялась вытирать пролитое на пол вино, предварительно аккуратно собрав осколки, — придётся для приличия выдержать положенный срок траура. Но ведь в Артании всем будет плевать, как скоро мы сочетаемся браком? Так ведь? — она сдула с лица упавшую прядь волос.

Я не знал, что сказать. Одно я знал совершенно точно: в моей душе навсегда умерла любовь. Я просто был не в состоянии продолжать любить женщину, хладнокровно убившую собственного старого мужа. Пускай даже, ради меня. Боги! Ведь это ради меня, и способом, который я же сам и придумал!

— Уходи, — глухо попросил я, — уходи, и никогда больше не возвращайся. Впредь даже не заговаривай со мной.

— Почему? — нахмурилась Суён, — неужели, ты оттолкнёшь меня только потому, что я поспособствовала своему мужу оказаться там, где ему и место?

— Потому, что ты хладнокровно убила его. Добро бы просто убила, ты наслаждалась этим.

— Да, — с вызовом ответила она, — я сделала это ради тебя, ради нашей любви. Теперь я свободна и богата. Мы можем быть счастливы.

— Не можем, — отрезал я, чувствуя, как на глаза сами собой наворачиваются злые слёзы, — я не способен любить убийцу. Уходи. Я никогда никому не скажу о том, что ты сделала с бароном. Пусть судят тебя бессмертные боги. Для меня моя возлюбленная Фань Суён умерла вместе со своим супругом той злосчастной ночью. А эту особу без чести и совести, что стоит сейчас в моём номере, я не знаю, да и знать не хочу.

— Значит, вот так? — тихо спросила она.

— Так.

— Хорошо.

Я отвернулся. Слышал, как шмякнулось на пол пропитанное ежевичным вином полотенце, как тихонько скрипнула рама, и зашуршал шёлк мужского платья, в котором моя возлюбленная гуляла по ночам. Болью отдались лёгкие шаги по камням дорожки за окном. Всё. Всё кончено. Не знаю, зачем я продолжаю писать. Наверное потому, что, если оставлю всё это невысказанным, моё бедное сердце не выдержит. Или же я сойду с ума. Я выпью всю бутылку коньяка. Пускай мне потом будет очень плохо, однако это «плохо» не идёт ни в какое сравнение с тем «плохо», что я чувствую сейчас.

— Ого, — проговорила чародейка, — ничего себе — поворот истории. Получается, Фань Суён убила своего старого мужа методом, который вызнала у любовника, а тот просто прогнал её прочь.

— Когда мужчина утверждает, что готов на всё ради своей любви, — Вил потёр лоб, — он, как правило, не имеет в виду убийства и прочую уголовщину. А вот Суён посчитала, что «всё» — значит всё, и просчиталась.

— У меня бы на месте Сюро в душу закрались бы серьёзные сомнения, — проговорил коррехидор, — если моя любовница так легко расправилась с мужем из любви ко мне, не постигнет ли меня та же участь, если её угораздит влюбиться в кого-то другого.

Между страниц дневника обнаружился листок рисовой бумаги с тиснением из листьев дерева гинко.

— История явно имела продолжение, — коррехидор развернул письмо, написанное незнакомой рукой по артански, — в нашем распоряжении последнее письмо.

Санди! — начиналось оно, — как жестоко и несправедливо твоё отношение ко мне. Ведь никогда, ни единого раза я не дала тебе повода усомниться в моей любви. А ты не желаешь даже знать меня. Разве то, что я убила своего мужа, может быть непреодолимой преградой для нашего счастья? Ты столько раз твердил, что любишь меня, что готов на всё ради нашей любви. И что я вижу теперь? Да, именно я люблю тебя по-настоящему, люблю настолько сильно, что, не задумываясь, воспользовалась первой предоставившейся мне возможностью устранить помеху на пути к счастью с тобой. Благо, твой опыт и знания указали мне верный путь. Я сделала то, о чём не жалею, и никогда не пожалела бы, если бы ты не оттолкнул меня, не растоптал мою любовь.

Значит, ты не любишь и никогда не любил меня по-настоящему. Я готова была не то, что убить, не раздумывая, умереть за тебя. Умереть с тобой. Нет, не правда. Я хотела прожить с тобой всю жизнь. Что на фоне такой перспективы смерть одного старого, нелюбимого человека! А тебе это оказалось не нужным.

Не знаю, как ещё воззвать к тебе, что сделать, чтобы ты передумал и возвратился ко мне. Но ты не вернёшься, я знаю. И моя любовь начинает превращаться в ненависть. Когда-нибудь все эти страсти, что бушуют в моей душе, станут пеплом, и я начну без горечи и боли вспоминать наши чудесные ночи. А пока уезжай скорее, и, если боги моря ниспошлют бурю, что унесёт тебя на дно, я буду рада.

Фань Суён.

— Прочувствованное послание, — Вил свернул письмо и положил на прежнее место между страницами старого дневника, — но, поскольку госпожа Фань осталась в Делящей небо, можно с уверенностью утверждать, что оно не возымело нужного действия. Вот так их роман и закончился, хотя было весьма похоже на любовь.

— Полностью доверяю вашему суждению, — ответила чародейка, — далее ничего нет. Видимо, господин разведчик столь сильно страдал, что решил не продолжать дневник. Но мне теперь совершенно понятны мотивы его сестры. Она поняла, что Сюро имел довольно компрометирующих сведений, причём документально подтверждённых собственноручным письменным признанием, чтобы на корню уничтожить репутацию «культурного посланника».

— Но дневник, увы, не проливает света на мотивы самой госпожи Фань. Хотя ежевичное вино, что она использовала, служит неплохой отсылкой к прошлому.

— Думаете, она предложила Сюро начать всё сначала? — недоверчиво спросила Рика, — и это после всего того, что он наговорил ей в Саньджинге?

— Прошло десять лет. Боль и обида успели притупиться, а встреча с бывшим возлюбленным могла раздуть угасшие угли страсти. Сюро отказывает, а госпожа Фань получает мотив для убийства.

— Но при чём тут ставки? — прищурилась чародейка, как делала всякий раз, когда собиралась возразить каким-нибудь едким замечаньицем, — флиртовать со своей бывшей любовницей попросту глупо. Сюро был в солидных годах и никак не тянул на ухажёра, маскирующего свои ухаживания под невинную светскую беседу о картах и ставках. На мой взгляд его слова куда больше походили на предупреждение. Что, впрочем, прекрасно вписывается в её дальнейшие преследования Харады.