ВИНА

Остальное время она была одна.

Сидела у камина, читала книгу, пила вино и часто одурманенная спиртным, отключалась от реальности.

Погрузившись в короткий муторный сон, неожиданно просыпалась и с удивлением обнаруживала, что сидит в кресле. Огонь в камине погас, а вокруг одинокая бабья участь.

Она поднималась и брела в спальную, чтобы залечь до утра и забыться хмельным сном.

По утрам болела голова. Она пила кофе, завтракала тем, что приготовила прислуга, и опять садилась у камина. Ей не хотелось выходить в мир, где висело злое белёсое солнце, а земля была покрыта настом.

К ночи похолодало и выпал снег. Мир изменился. Стал уютным, заснеженным и доброжелательным.

Употребив немало водочки и основательно закусив телятиной, она вышла на крыльцо. Её встретила звёздная, скрипучая и необыкновенно ясная ночь.

– В лесу родилась ёлочка. В лесу она росла…

Пробороздив сугроб и остановившись у голубой ёлочки, она украсила её разноцветными шарами и сверкающими гирляндами.

– И вот она, нарядная, на праздник к нам пришла…

Вдруг она замолчала. Её плечи затряслись, челюсть отвисла, и она осела в сугроб. Завыла, как старая одинокая волчица.

– Ой, мамочка, дорогая! Никого не было у меня роднее. Никто меня не люби-и-л. Никто не жале-е-л. Никто не прощал оби-и-д. Прости ты меня, недотёпу стоеросовую!

Платок сполз с головы. Пуховик распахнулся, и холод пробежался по застарелому телу.

– Вот замёрзну, и никому меня не будет жалко, – плаксивым голосом произнесла она и осмотрелась.

Вокруг не было никого. Только белый искрящийся снег, лунный свет с жёлтым сиянием и переливающийся перламутр на красной черепичной крыше.

Воздух был чистым, напряжённо звенящим. Во всём улавливалось приближение Рождества, обещание колокольного звона, рождественского гуся и сладких пирогов.

Ей стало легче: завтра праздник.

Да и мать её, наверное, простила. Мать всегда простит своё дитя, даже если ему под семьдесят.

Сладко зевнув, она подёрнула плечами и, запахнув пуховичок мелкими быстрыми шажками в мягких катаных валеночках просеменила домой. Спать, спать, спать! Сегодня спать, а завтра будет день, и она точно решит, что делать с таким большим количеством свободного времени.

Она достала мамину музыкальную шкатулку, завела тугую пружину и поставила на комод. Мелодия Штрауса, лёгкая и волнующая, закружилась по комнате и всколыхнула детские воспоминания, когда весь мир был большим и чудесным, а мама – молодой и счастливой.

Мама любила Раечку, а Раечка любила мамины платья. Она одевала шёлковое голубое платье в жёлтенький цветочек и залезала на стул. Возвышаясь над рождественским столом с крашенными яйцами и пышным куличом, она читала стихи Чуковского, Михалкова или Маршака. Мама сидела напротив, сложив руки на коленях, и любовалась своей Раечкой, единственной доченькой, такой умницей и красавицей. Будущим министром!

Она нырнула под одеяло и умилённо пригрелась.

Проснулась в хорошем настроении. Нарядно оделась и сходила в церковь. А когда вернулась, всё оказалось по-прежнему: в доме пусто. Она одна.

Набрав пирожков, уселась у телевизора. Употребила все десять. Потом нашла финансовый счёт детского дома в Архангельске и перечислила семизначную цифру.

– Больше не надо, – вразумительно произнесла сама себе. – Чем больше дашь, тем больше украдут.

Раиса Ивановна огляделась: у неё всего было в достатке. Она любила радоваться своему богатству. Но… не в этот раз. В груди что-то защемило, а в голову полезли нехорошие мысли: что будет с богатством, когда она умрёт? Кому достанется дом, итальянская мебель, венецианская люстра и счёт в банке? Точнее, несколько счетов в нескольких банках!

Вот если бы были наследники! Но наследников не было.

Она походила по дому, посмотрела на своё богатство, и дискомфорт усилился. Вспомнились приписанные премии, бесконечные взятки, незаконное землевладение и малодушие с подчинёнными. Но больше всего она стыдилась своей ссоры с матерью. Мать была главным её стыдом.

Она остановилась у окна. На ветке, направленной в стекло, сидел воробей и искоса на неё поглядывал: даст тётка пожрать или не даст?

Тётка не поняла. Постучала по стеклу. Воробей вспорхнул и улетел. Ветка качнулась, с неё посыпался снежок. Мелкий, искрящийся, как серебряный дождик.

Женщина восхитилась: “Как красиво!”. И позвонила Равилю.

– Привет, татарин. Жена не вернулась?

– Нет. Веду переговоры.

Жена бросила его после новогодней попойки, которую они вместе провели. Ушла к родителям, забрав дочку, компьютер и двух кошек.

– Хочешь, я позвоню твоей жене и скажу, что ты выполнял моё задание.

– Нет. Не хочу. Не звоните. Вам доверия нет.

– Это почему же? Я бывший министр, почётный пенсионер. Серьёзная дама.

– Это вам только кажется, что вы серьёзная.

– Ну, знаешь… придержи язык!

Она отключила связь и бросила телефон в диван.

“Невозможный татарин!”.

И в этот момент в саду что-то бахнуло. Стены вздрогнули. Мамина шкатулка включилась и заиграла Шопеновский вальс.

Раиса Ивановна бросилась к окну.

В середине двора, оплавив снег до прошлогодней травы, торчало огромное стекловидное яйцо. Понаблюдав минуты три, она убедилась, что яйцо неподвижно и ничем не угрожает. Она выскочила во двор и, приблизившись, поняла, что это космическая капсула.

– Космонавт приземлился!

В капсуле находился инопланетянин. Небольшая инопланетная особь с грубым кожаным покровом, круглой головой и большими миндалевидными глазами. Похоже, он был мёртв. Не выдержал гравитационного давления.

Раиса Ивановна постучала по прозрачной обшивке. Звук получился глухой и невыразительный. Она сходила в дом, принесла кухонный топорик и целый час трудилась над вскрытием капсулы.

Вскрыть не получалось. Разочарованная и раздосадованная, она села на снег и задумалась.

Вдруг что-то щёлкнуло, капсула раскрылась, и из неё вывалился голый серый человечек. Он был ещё жив. Сердце билось, а веки вздрагивали, хотя находился без сознания.

Подхватив тщедушное тело, женщина поволокла его в дом и обустроила на маминой кровати. Укрыла маминым пуховым одеялом, включила мамин ночник и, убедившись, что инопланетянин спит, на цыпочках вышла из комнаты.

Космическую капсулу, торчавшую посредине двора, она забросала простынями, чтобы сберечь от соседского сглаза и настойчивого контроля полицейских.