Владыка
Шрифт:
— А что, во Франции всё совсем плохо?
— И-и-и-и, хуже некуда, — махнул лапой чёрт. — Тупые твари почти всех людишек сгубили. Душенек-то нет, душенек! И не объяснишь им, безмозглые, что поспокойней надо… А замок этот наши строили.
— Как так — ваши?
— А так. А кто ж ещё? Франция тогда ещё держалась, да все люди на войнах с тварями заняты были, вот дяденька Людовик наших и призвал. Ну и построили ему, не жалко, за месячишко управились. И плату забрали, конечно же, не без того.
— Душу?
— Наследника мужеского полу. — Недотыкомка
— Н-да. Проникаюсь к вам всё более серьёзным чувством, только вот положительным его назвать не могу. Сгинь с глаз.
Гравий махнул рукой, и Недотыкомка исчез.
— Что, плохой дворец? — спросил Гравий.
— Да не, хороший дворец, чё. Живи, радуйся. В тесноте да не в обиде. Ладно, всё, полетел, реально пора. Будь готов.
Гравий отсалютовал мне бутылкой, а я скрылся в яйце. Бутылку Гравию оставил, ему нужнее. Может, какому-нибудь особо ретивому чёрту в задницу забьёт для острастки.
Утро тридцать первого декабря застало меня в кабинете Тихоныча. Тихоныч был бледен и растерян, у него дрожали руки. А я был, напротив, собран и сконцентрирован.
— Так-с. Поступим следующим образом. Пятьдесят процентов всех моих средств — на борьбу охотников с тварями. Распоряжаться доверить… Кому доверить-то, Тихоныч?
— Н-не ведаю…
— Не ведает он… Надо ведать! Ну, пусть, Егору. Ежели Егор тоже погибнет, то — Алексею.
— Это которому Алексею? Это который?..
— Да, который у меня в оплоте сидит, на зарплате. А что? Деньги считать умеет, да и погибнет сильно вряд ли. Перебздит и сдриснет, если всё совсем плохо пойдёт. Ладно, дальше. Сорок процентов поделите между собой вы.
— Кто — вы?
— Вы, Тихоныч. Ты, тётка Наталья, Маруся и Данила с супругой. Их я как за одну единицу считаю. Марусе и Даниле с Груней, само собой, вольную. Десять процентов — Катерине Матвеевне, в знак моего глубочайшего… Ну, там, сформулируй как-нибудь красиво.
— Владимир Всеволодович, а может, лучше как-нибудь так, чтобы не погибать, а?
— Думаешь?
— Ну конечно!
— Вот это ты мне мысль подсказал, даже в голову не приходило. Не боись, Тихоныч, меня просто так не возьмёшь. Но на всякий случай такую бумаженцию надо иметь каждому. Дядюшка вот озаботился — и как всё хорошо сложилось. Не у него, правда. Но так, в целом. Короче, пиши! Усадьбу завещаю Захару и Марфе, но только в том случае, если они друг на друге поженятся, нехрена мне тут блуд творить. Также им завещаю всю скотину и конкретно кобылу по кличке Тварь. Кормить её хорошо, ухаживать душевно. А то убьёт.
Тихоныч всхлипнул.
— Отставить мокрое, Тихоныч! Ты на работе. Дальше, чего там у меня ещё есть…
— Пай в предприятии Ползунова…
— Пай в предприятии Ползунова! Н-да. Давай Прохору. Он уж давненько на покой просится, вот, будет ему пенсия. Всё вроде?
— Вроде бы всё…
— Ну, слава богу. Ставь печать, давай, я подпишу, и айда праздничное
настроение раскачивать.Тихоныч уронил лицо в ладони и разрыдался.
— Ну, блин, раскачал так раскачал, прям не хуже грузовика с кока-колой…
Но Тихоныч был прав. Новогоднее настроение откровенно не удавалось.
Не удавалось никому. Все ходили по дому вялые и грустные. На мои искромётные шутки реагировали плохо, без искренности. Даже Кощей приуныл. Он сидел в своей комнате и не выходил к приёмам пищи.
— Ты чего тут? — ввалился я к нему.
Кощей сидел на заправленной койке и смотрел в окно.
— Ничего, — тихо ответил он.
— Ну вот и нечего. Выйди к людям, что ли.
— Зачем?
— Ну, стишок прочитай, на гармошке сыграй. Пользу какую-нибудь принеси, в общем.
— Могу дров наколоть…
— Дров и Терминатор наколоть может, тоже мне, нашёл, чем хвастаться. Эх, ладно, что с тебя взять. К сеансу связи-то готов?
— Готов, — приободрился Кощей. — Одного боюсь — что голос ему мой не понравится. Я ведь когда с ним говорил, не человеком был. Заподозрит чего…
— Ну скажешь, что всю ночь на морозе песни орал и холодной водкой запивал. Осип немного.
— Всё бы тебе шутки шутить.
— А хренли ещё делать, Славомыс? Да, голос у тебя поменялся. Да, нас могут на этом подловить. Но программ для изменения голоса у нас нет, сорян. Нет даже паршивого вентилятора. Технически, Ползунов может собрать, но на то время надо, а времени у нас нет… Хм.
— Что? — посмотрел на меня Кощей.
— Одевайся, пошли.
— Одет я…
— Ну, значит, пошли так.
Мы перенеслись в дом к Ползунову. Я решил не церемониться. Чуть ли не конец света на носу, можно забить на практически все правила приличия.
В доме было празднично. Висели разноцветные гирлянды, пахло пряниками и кофием, а также хвоей. Внизу, в гостиной, стояла шикарнейшая наряженная ёлка. Виновница торжества, Александра, обнаружилась тут же — сидела в кресле с бокалом вина и грустила.
— С наступающим, — сказал я.
Девушка устало подняла бокал.
— А…
— В мастерской.
— Ага. Ну, я ему втык дам, обещаю. Не дело это — в праздник даму одну бросать. Тем более такую красавицу. Скажи, Кощей?
— И то верно, — подтвердил Кощей. — Будь у меня такая невеста — глаз бы не спустил.
— Ах, ну что вы, право, — покраснела Александра, впрочем, было видно, что ей приятно. — Какие глу… Постойте, что? Кощей?!
Но мы уже перенеслись дальше. В мастерскую.
— Знаю, — буркнул Ползунов, едва я успел рот открыть. — Сашенька печалится. Ну а что я могу поделать? Думал, заскочу на минутку, а тут… Одно, другое.
— Тысяча тебе извинений, Иван Иванович, но я ещё и третье притаранил! Можешь нам быстро на коленке какое-нибудь устройство смастырить, чтобы в него ртом говоришь, а на выходе такой голос, что обосраться можно.
Ползунов моргнул.
— Что сделать?..
— Обосраться.
— Голос должен быть похож на трубы судного дня, — подсказал Кощей.