Вольные города

Мне сударушка моя здеся жить велит.

Вокруг слепца собрались бабы и мужики, слушают бывальщи­ну, промеж собой перешептываются. А гусляр ведет песню-былину. И говорятся в ней до боли знакомые Ольге слова: «Обиделись ва­тажники на атамана и оставили его у Черного камня и ушли все на Дон. И остался Сокол один, как птица с подсеченными крылья­ми. И попал в полон. И некому было вызволить его».

Подлечил соколик крылышки Да, взмахнув, из плена вырвался.

И летал по поднебесью он Мало-много целых сорок ден.

По степи донской он все порыскивал,

Все ватажников своих искал-поискивал.

И нашел да атаман своих соколиков,

И опять над ними стал он властвовать.

Искать с ними волю-вольную,

Волю-вольную да жизнь свободную.

Ольга оделась на скорую руку, выбежала из избы и, осторож­но взяв слепца за руку, сказала:

— Пойдем, дед, ко мне. Я тебя молочком напою.

Когда старец поел и, собрав хлебные крошки, бросил в рог, Ольга спросила:

– - Скажи, дед, от кого ты эту песню перенял?

— В рязанской земле, во граде Переяславе случилось встре­титься мне с другим гусляром. Былину он с самого Дона принес и мне передал.

В это время проснулся Васятка. Мать подбежала и помогла сыну перебраться на лавку.

— Деда Никита? — спросил мальчонка.

— Нет, это другой деда. Хочешь, он тебе на гуслях поиграет?

Гусляр подошел к Васятке и, слегка касаясь пальцами, ощу­пал его лицо, ручонки и ножонки.

— Про што тебе, дитя малое, сыграть-то? Я и не знаю.

— Про Сокола спой,— тихо попросила Ольга.

И снова звенит песня о море Русском, о Черном камне, об ата­мане Ваське Соколе. Ольга знает, что все в этой песне от слова до слова — правда. И верит она, что жив ее суженый и снова при­дут для нее счастливые и радостные дни.

Под вечер в деревню приехал Никита. Сильно сдал, постарел славный сурожский купец, сгорбился, седой как лунь. Великий князь к старому купцу относится уважительно, ни одного дела, касаемого южных соседей, без его совета не делает. Великая княгиня Софья тоже расположена к купцу, а особенно к его дочке. Софью в Москве не любят, считают римлянкой. Близких у нее нет. А Оль­га и по-гречески говорить может, и по-фряжски, обе воспитаны на берегах одного моря. Великая княгиня не раз находила Ольге же­нихов, Никита тоже уговаривал дочь выйти замуж, но она не­преклонна.

Вот и сейчас, приехав, Никита разделся, пошел в горницу, по­целовал дочку, сказал:

— С утра собирайся в Москву. Великий князь меня зовет.

— Так ведь тебя...

— Княгиня велела, чтоб с дочкой. К тому же снова зван ко двору князь Михайло Верейский с сыном Яшкой.

— Опять свататься будут?

— Ну и будут. Кто ты теперь? Ни девка, ни вдова и не муж­няя жена. Княгиней будешь, дурочка.

— Браниться научился, батюшка, под старость-то лет.

— Доколе одна жить будешь? Застареешь — кому будешь нужна?

— Вася скоро вернется.

— Да сгинул он, без вестей пропал!

— Была весточка. Сегодня гусляр былину про него пел.

— Так уж и про него?

— Я четырежды заставила пропеть эту песню, все запомнила. Вот послушай... — И Ольга пересказала отцу былину от слова до слова. Никита подошел к дочери, обнял ее:

— И вся-то ты в меня, однолюбка. Не бранить тебя надо бы, а плетью. Васютка спит?

Ольга кивнула головой. Дед подошел к кроватке, долго глядел на разметавшего ручонки по подушке внука, сказал тихо:

— Спит, разбойник.

* * #

Князь Иван Васильевич хоть и был своенравен, и делал все по- своему, но советоваться любил. И не столько на думах, с бояра­ми. На думах всегда было шумно, бестолково. Еще не забыты ста­рые распри, все еще ссорятся братья князя из-за наделов, советники не столько советуют, сколько чинятся да рядятся да спорят. Потому князь чаще собирает нужных ему людей у себя дома по- простому, без мест и чинов. Сегодня у великой княгини Софьи Фо­миничны должны быть воевода Михайло сын Андреев Верейский, митрополит Геронтий—друг и духовник Софьи, князь Патрикеев, купец Никита Чурилов с дочерью да дьяк Васька Мамырев.

Когда князь пришел в гостевую палату, там была только одна Софья со служанками. Девки проворно метали на стол яства, ви­на, кубки. Иван поцеловал жену трижды, сел к окну на лавку, застланную сукном, навалился грудью на высокий подоконник, долго глядел сквозь решетку на кремлевский двор.

— О чем задумался, свет мой, Иоанн Василии? — спросила Софья, положив ему руки на плечи.

— Все о том же. Ордынский посол едет. Снова беги ему на­встречу, на колени вставай, басму целуй.

— А ты скажись хворым...

— Сызнова? Да ведь смеяться будут. Что это, скажут, за дох­лый князь — когда ни приедем, все хворый. Сказавшись хворым, сразу их не примешь, неделю-две придется выздоравливать. Они за это время сколько кормов сожрут, опять все подворье округ огадят...

— Сколько раз я тебе говорила — гони ты этих степных варва­ров в шею.

— Погоди. Еще не время.

— Погоди-погоди! Сколько можно годить? Разве у тебя мало войска? Соседи твои, так само, дружбу тебе обещали. Магмет- Аминь в Касимове, хан Менгли в Крыму. Все они недруги Ахмата.

— Не надеюсь на них, Софьюшка, не верю. Не властны они теперь над собой. Гирей турецкому султану в рот глядит, а Маг- метка Гирея как огня боится.

— Не в том суть! — Княгиня встала, оперлась ладонью о стол, выпрямилась и заговорила, будто не Ивану, а кому-то другому через стены покоев: — Народ наш привык к страху и неповинове­нию, он не может помыслить о воле, а избранные народа сего слу­шают рабов своих, и, так само, пребывают в страхе, и стоять за честь свою и веру святую не хотят.

— Всему свое время, княгиня,— уж не так ласково заметил Иван.

— Уж не думают ли те властители, что для царей есть время трусости, а потом и время храбрости. Пусть же властители огля­нутся на отца моего. Он стоял во главе великой империи, но в ли­хую годину все равно под ярмо голову не склонил. Он лишился от­чизны, но дань платить отказался.

— Ты, друг мой, тем властителям не говори. Ты мне говори.

— Скажу, гак само, и тебе. Сколько было у меня женихов, не знаешь ли? И короли были, и цари — сильные и отважные. Но все они были не моей веры, и я выбрала тебя, хотя ты был и есть дан­ник, целующий грязную татарскую куклу. Почему я выбрала тебя? Я думала: он христианин, он властитель многочисленного народа, он поднимает на своей земле упавшее христианское царство. Но идет время, старость подходит к нам, а мы, так само, данники, и дети наши данники, и народ наш. Вот придет сегодня друг наш митрополит Геронтий, дай мне твою саблю, пусть благословит ее и отпустит меня на варваров и...