Вольные города

Порадовал Туга молодую жену подарками, посоветовался с Ру­ном, и вышло, что ехать им в Москву самый резон. Может выйти так, что они и с Казанью в ладу будут жить и Москве помогут. Князь Иван должен их понять.

От Казани по Волге дошли они до Нижнего Базара, уплатили там дорожную пошлину. Затем шли по Оке до Мурома, там тоже уплатили пошлину. За Муромом купили лошадей и дальше на Москву верхом поскакали. Туга ехал впереди, дорога лесная зна­комая, сколько раз по ней хаживал, за ним — посол ханский Дань- яр со свитой.

Вдруг стон услышали. Попридержал коня Туга, прислушался. Верно, где-то человек мучается. Остановился, сошел с лошади, шагнул в сторону, глянул: лежит в траве парень, лицо, как воск, желтое, глаза впалые, на губах пена. Лежит без памяти, выкри­кивает разные слова, видно, сильно хворает. Рядом в чехле — гус­ли. У черемис гусляр—самый уважаемый человек, и сам Тугейка о і менно на гуслях играть умеет — жалко ему стало парня. Подъе­хал Даньяр, не сходя с коня, поглядел на хворого, сказал брезг­ливо:

— Мало ли бродяг на дорогах встретишь? Пусть подыхает.— II поехал дальше. Свита за ним. Туга снял притороченный у сед­ла мешок, ковшик вынул, зачерпнул из придорожной лужицы во­ды. Омыл парню лицо, разжал ножом зубы, влил воды в рот. Па­рень перестал стонать, открыл глаза.

— Есть хочешь? — спросил Туга. Парень кивнул чуть заметно. Вынул из мешка кусок овечьего сыра, лепешку, приподнял парня, прислонил к пеньку, дал еду в руки. Тот жадно начал есть. Туга посмотрел в глаза парню, усмехнулся, сказал:

— Ну, стало быть, живой будешь. Как зовут-то?

— Андрейка.

— Куда путь держал?

— В Москву.

— Вот и хорошо. Поедем вместе.

Он поднял паренька, посадил впереди себя на коня.

Даньяра догнал на привале, снова дал больному поесть и по­ишь. Даньяр, правда, сперва ворчал, говорил, что взял Туга бро- п іжку напрасно, теперь с ним не поскачешь, придется ехать до Москвы шагом. Но когда Туга вынул из чехла гусли и заиграл,

срдца у татар отошли, размягчились, и они перестали на Андрей­ку коситься. После привала Андрейка сел сзади Туги и, обхватив по, стал держаться сам.

Перед Москвой, когда Андрейка совсем оклемался, Туга зато­варил:

— Когда я тебя нашел, ты без памяти был, слова всякие го­ворил про Кафу, про Никиту Чурилова. Откуда ты Никиту зна­ешь?

Андрейка видит: человек его от смерти спас, довериться ему вроде бы можно, но ведь татарин он. Ответил осторожно:

— Никита далеко. В Крыму.

Совсем удивился Туга ответу. Что верно, то верно, Никита жил в Крыму, и было время, когда ходил он с ним к царице Нур- салтан, но когда это было? Теперь Никита в Москве живет. Если парень в бреду Чурилова поминал, то почему он не знает, что тот в Москве? Может, ищет его, может, родня?

— Человеку, с которым хлеб разломил, врать не надо.

— Я не вру,— тихо ответил Андрейка.

— Как это не врешь? Чурилов живет в Москве. Я его знаю.

— Неужто?! — совсем неожиданно вырвалось у Андрейки.

— Он кто тебе — батька?

— Я в Крыму его видел, в Кафе. Давно, когда мальцом был. Там тогда сеча была великая. Мне она в бреду все время сни­лась... Вот я и... — И Андрюшка рассказал Туге о деде Славко, о том, как вел он его на родину умирать, как оба простудились...

В Москве Туга еще раз накормил Андрейку, вывел за посады

на дорогу, махнул рукой в сторону леса, сказал:

— Иди по этой дороге до села Малый Сурож. Там Чуриловых

дом. Когда в гусли будешь играть — меня вспомни.

Ольга, после встречи с гусляром, будто заново народилась. Придумывала Соколу занятие, а в то, что он жив и вернется, она свято верила и ждала от него весточки более верной, чем песня гусляра. В свою последнюю поездку к княгине Софье Фоминичне она снова встретила Якова, сына Верейского, и снова великая княгиня уговаривала выйти за него замуж. Ольга смиренно попро­сила больше такие разговоры не заводить, потому как венчана она с другим и ждет его.

— А жив ли он, знаешь? — спросила княгиня.

— Жив.

— Откуда знаешь?

— Да, уж знаю.

На том разговор и закончился. Погостив у Софьи, Ольга уеха­ла домой, а Никита остался в Москве — ждали ордынское посоль­ство.

Сегодня, под вечер, отец приехал домой. Долго и подробно рас­сказывал о том, как Иван Васильевич растоптал басму, выгнал посла и перебил его подручных. Кирилловна и Ольга ахали да охали, под конец все решили: быть в нынешнее лето войне. Гово­рили, что нашествие это будет страшнее, чем Мамаево, а битве быть пожесточе, чем Куликовская. И бог знает, чем это кончится.

Перед сном Никита, оставшись с дочерью вдвоем, сказал:

— Не знаю, говорить ли тебе, доченька... может, зря только истому на твое сердце положу...

— Про Васю? — Ольга сразу изменилась в лице.

— Про него. Когда вошли мы в Брусяную избу и сели в ожи­дании ордынцев, вошли туда два богатых татарина, с которыми князь приветливо поздоровался. Сели они в другом конце палаты, и сдалось мне, что один из них — твой Василько.

— А ты не ошибся, тятя? —в голосе Ольги тревога.

— Я-то мог, это не мудрено, а вот он зачем глазами меня чуть не съел? Пока избиение ордынцев не началось — неотрывно глядел на меня. А когда кончилось, растаял, как дым. Я уже нарочно остался в Москве, около подворья татарского околачивался, на Ор­дынку заглядывал — нет нигде.

— К великому князю бы зашел, спросил бы...

— Я у дьяка Васьки пытал — говорит, что это слуги турского султана, а не татаре. Может, гусляр твой врет все, может, забыл тебя твой разбойник. Узнав меня, скрылся — стыдно в глаза-то смотреть. Во о чем я думаю.

— Не нарочно ли с турком спарился, чтобы ко мне добраться?

— Пора бы в таком разе объявиться...

— Не убили ли его замест татарина?

— Нет. Дьяк Мымарев по секрету мне высказал: ушли они об­ратно в Крым.

Ольга встала, приникла к дверному косяку, и плечи ее затряс- тпсь в рыданиях. Никита хотел ее успокоить, подошел к ней, но | у г в оконце застучали.

— Кого бог послал? — спросил Никита.

— Пустите переночевать, христа ради.