Восстание

Вернувшись в Омск 17 ноября, он был так занят служебными делами, что только ночью, оставшись один, мог привести свои впечатления от поездки в порядок и спокойно без помех обдумать все то, что удалось ему увидеть в действующих войсках и услышать от фронтовых генералов.

Просмотрев заметки в своей записной книжке, он разделся и лег в постель.

Он лежал, глядя в черное запотевшее окно, и вспоминал встреченных на фронте людей, которые, казалось ему, в какой-то мере могли определить сейчас весь ход исторических событий.

Во время этой поездки он повстречался и познакомился со многими: с генерал-майором Пепеляевым, организатором первых повстанческих белых отрядов, с генералом Сыровым, с генералом Дитерихсом — начальником штаба чешских войск, с князем Голициным — командующим армией на пермском направлении, встретился во время пути с полковником Уордом — начальником английских отрядов, действующих в Сибири, с генералом Болдыревым, едущим в Челябинск улаживать какие-то дела, касающиеся смены чешских полков, с генералом Гайдой, уже, как и намеревался, перешедшим на русскую службу и принявшим командование третьей армией, и со многими другими генералами и полковниками — командующими корпусами, дивизиями и полками.

В памяти адмирала мелькали лица всех этих встреченных им людей, обрывки бесед с ними, и он старался разгадать, кто из них сторонники военной диктатуры, а кто — директории. Ему казалось, что все, во всяком случае большинство, были сторонниками диктатуры. Некоторые, не стесняясь, прямо говорили об этом, некоторые ограничивались лишь суровой критикой директории и высказывали сомнение в том, что ей удастся надолго остаться у власти. Даже генерал Болдырев, который сам был в составе директории, казалось, не верил в ее прочность и побаивался за ее судьбу.

— В Омске тоже нехорошо, — сказал он, жалуясь на чехов, покидающих фронт. — Там, несомненно, идет брожение среди казаков: толкуют о каком-то перевороте, выступлении…

«Брожение среди казаков, — думал Колчак. — Но только ли казаки? Нокс, Уорд, Пепеляев, Голицин, Волков, министр Михайлов… Все за диктатуру, все…»

За окном послышался дробный стук конских копыт.

Колчак приподнялся на постели и прислушался. Судя по лязгу подков по мостовой, мимо дома на рысях проезжала какая-то кавалерийская часть.

«Странно… Куда они могут ехать? — подумал Колчак и вдруг вспомнил слова Волкова: «Директории жить осталось недолго». Неужели сегодня? Нет-нет, еще рано… Но почему же нет? Сейчас самое подходящее время — Болдырев в отъезде…»

Он оперся локтем о подушку и, затаив дыхание, смотрел в черное окно.

«Может быть, сегодня?.. Может быть, слова Волкова были действительно предупреждением?.. Но неужели сегодня?..»

И тут ему припомнилась последняя беседа с лидером сибирских кадетов Пепеляевым, родным братом фронтового генерала. Они встретились десять дней назад, перед самым отъездом его — Колчака — на фронт, и разговаривали секретно, с глазу на глаз.

«Пепеляев! Он тоже предупреждал… Тогда у них только что прошло тайное совещание противников директории… Английский офицер связи Стевени, Пепеляев, Иван Михайлов, Лебедев… Кто еще? Кто-то из ставки… Я дал согласие, и, может быть, теперь они начали… Почему же они не предупредили?.. Нет-нет, этого не нужно… Я сам сказал, что хочу быть в стороне, хочу остаться независимым от каких-либо партий и политических групп… Так нужно… Диктатор должен быть выше партий… Когда все будет сделано, они позовут меня… Меня изберут и провозгласят… Это сделает армия… Армия — вооруженный народ… Пепеляев обещал молчать — пусть мое согласие останется в тайне… Так нужно… Но неужели сегодня?..»

Ему захотелось сейчас же встать, пройти в соседнюю комнату, где около телефона дремал дежурный ординарец, позвонить к коменданту города и разузнать о странном ночном передвижении конных воинских частей. Он даже приподнялся было, но заставил себя снова лечь.

«Нет, это может показаться подозрительным… Я должен быть в стороне…»

Он натянул на плечи одеяло и опять скосил глаза к черному окну.

Он лежал неподвижно, насторожившись, и прислушивался. Рука затекла, но он не шевелился, боясь упустить какой-то важный звук на улице, звук, появления которого он подсознательно ждал. От тишины звенело в ушах, и сквозь этот звон едва слышалось размеренное постукивание маятника в соседней комнате.

«Военная диктатура…»

О ней он непрестанно думал с того мгновения, как получил на Черном море телеграмму об отречении царя Николая и об отказе великого князя Михаила Александровича занять престол свергнутого брата. Тогда он понял, что монархия, которой служили его отец, дед и прадед, умерла, что восстановить ее уже невозможно, а новой династии не создать. Он присягнул новому правительству, но в душе остался монархистом. Он решил ждать. «В конце концов я служу не той или иной форме правительства, а служу родине своей», — говорил он своим офицерам, но родина всегда оставалась для него прежней Россией с двуглавым орлом и царским скипетром. Новой России он не принял и отверг ее. Он ждал. У него еще оставалась надежда на военное сословие, стоящее во главе сражающейся армии. Если нельзя было восстановить монархию с ее двором, с ее сословными привилегиями, нужно было создать подобие монархии — единоличную военную диктатуру. Он тогда не претендовал сам на роль диктатора, он искал будущего диктатора среди еще держащегося у власти в армии царского генералитета. Кто? Алексеев? Корнилов?

Он страстно хотел продолжения войны, потому что только война при удаче могла создать и выдвинуть диктатора. Но даже от приближенных флотских офицеров он скрывал свои мысли. Он старался казаться лойяльным к революции и говорил о новой России: «Династии больше не существует, начинается новая эпоха». Но он боялся этой новой эпохи и ненавидел ее. Он ждал, когда придет диктатор и повернет назад колесо истории. Но диктатор не приходил, а война заканчивалась. Народ требовал мира. Народу стал ненавистен царский генералитет — носитель идеи войны. Кто поддержал бы диктатора?

В июльские дни, прогнанный матросами с флагманского корабля «Георгий Победоносец», он окончательно понял, что восставший народ неодолим и что войну продолжать нельзя. Надежда на приход диктатора пошатнулась. Возродилась она вновь уже за границей, когда проездом в Америку он задержался в Англии. Начальник английского морского генерального штаба генерал Хилль сказал ему: «Что же поделаешь, революция и война — вещи несовместимые, но я верю, что Россия переживет этот кризис: вас может спасти только военная диктатура…» Военная диктатура! У него нашлись союзники по идее и по стремлениям. Он поверил в их силу и их помощь… И вот теперь жребий пал на него. Он становился диктатором.

Он ворочался на горячей простыне и думал: «У нас одни цели. Они помогут мне создать сильную дисциплинированную армию, способную обуздать непокорных… Сильную армию и корпус жандармов… Керенский проиграл только потому, что был нерешителен… О, если бы он тогда, в самом начале, приказал Корнилову двинуть войска против бунтовщиков… Но он не приказал… Он был слишком нерешителен. Болтун! Он кричал о каком-то нравственном воздействии на массы, народ, войска… Нравственное воздействие — шаткая почва, бессмыслица… Нужна решительность, а не уговоры; сила, а не болтовня. Но теперь все хорошо… Теперь союзники помогут мне создать сильную армию…»