Всего одна жизнь

— Ох уж, Герман Васильевич! — не без кокетства произнесла сестра, глянув на Германа поверх маски заблестевшими глазами.

— Размывайтесь, — разрешила вернувшаяся из предоперационной санитарка и стала развязывать тесемки на халате Германа.

До конца дежурства оставалось немногим больше двух часов. «Теперь, вероятно, все», — подумал Герман.

В широкие окна предоперационной, обращенные на юго-восток, вовсю било уже солнце. После строгого света операционной лампы этот буйный поток ослепил Германа. У стола, зажав в руке какой-то инструмент, спала вторая операционная сестра.

День начинался ясный, обычный для нынешней тихой осени. Герман с удовольствием подумал о своей лодке, о длинномордой ушастой Нерте, о любимых своих снастях… Но сначала — в палату, к этому, как его, — Кухнюку. Потом можно будет выйти в парк, хоть немного освежиться. При ярком свете солнца история Кухнюка представилась нереальной: расстрел соседа по коммунальной квартире?.. Выдумка больного разума, да и только.

Герман снял перчатки и стерильный халат, бросил их на табурет, закурил, пощурился на солнце и вышел в холл третьего этажа, где, как и на всех четырех этажах больницы, было много зелени в кадках и горшках. Вся зелень в здании, да и в парке, содержалась уже не в том идеальном порядке, что при прежнем главном враче, но за нею еще следили старые санитарки и дворники, хотя все чаще слышалось недовольство по поводу пыли, которая скапливается на широких листах фикусов и требует рук да рук.

Герман неторопливо поднялся на четвертый этаж. Кухнюка он положил в свое отделение в палату реанимации и усиленного лечения (обычно эти палаты называли просто реанимационными). Он не хотел, чтобы кто-то другой вел оперированного им больного.

Кухнюк спал или находился в забытьи, но пульс и давление были нормальными, в вену капал раствор, какой-то очередной раствор, необходимый больному, по мнению врача-анестезиолога. На вопрос Германа, где врач, анестезиологическая сестра ответила, что Лидия Антоновна вышла покурить. От разговора встрепенулся клевавший носом у окна милиционер в халате, надетом поверх форменного кителя, и в белых бахилах, небрежно завязанных поверх голенищ.

Кухнюка привезли вчера вечером из следственного изолятора со жгутом на шее, наложенным по всем правилам хирургического искусства — через руку, поднятую вдоль здоровой правой половины шеи. Такое увидишь нечасто. Даже за двадцать лет в хирургии можно не увидеть. Конечно, доктор там, в следственном изоляторе, оказался молодцом. Только благодаря ему Кухнюк остался жив. Неизвестно как припрятанной бритвой он рассек правой, вероятно, рукой мышцы на левой половине шеи и сонную артерию. Его привезли около десяти вечера. Все так же, с жгутом через руку, дежурный анестезиолог начал наркоз, и Герман приступил к операции. Можно было, конечно, просто перевязать раненую артерию, но ведь это была сонная! Что будет потом с больным? Герман решил сшить артерию, но сделать это не удалось: было повреждено около сантиметра бесценной стенки сосуда, и Герман вшил между двумя концами артерии тонкую гофрированную трубку, трансплантат.

Хирургия сосудов и сердца особенно интересовала Федора Родионовича, руководителя хирургической кафедры. До смерти прежнего главного врача профессор не мог развернуться — главный скептически относился к «рискованным новшествам», как он называл операции на сердце, а без его согласия никто не мог ничего начать.

Прежний главный, которого сотрудники с военных лет называли Батей, строил эту больницу, в войну был начальником госпиталя, развернутого в ней, да еще исполнял обязанности ректора медицинского института. Авторитет его немыслимо было поколебать. Депутат областного Совета, Батя был действительно полновластным хозяином в больнице. Одним из первых он подключил «свои отделения» (именно так он и выражался) к легочной хирургии, организовал в больнице анестезиологическое отделение — тоже одним из первых в стране, следил за тем, чтобы оборудование было самым современным, требовал, чтобы внедряли везде методики, отвечающие духу времени и стремительному развитию медицины. Но вот то, что он не признавал…

Уже через год после его смерти было открыто новое отделение, где стали с успехом заниматься сосудистой и сердечной хирургией.

Одним словом, Кухнюку повезло дважды подряд — сначала с врачом в следственном изоляторе, а затем и с больницей, дежурившей по скорой помощи в день его попытки самоубийства. Собственно, судить, насколько ему повезло второй раз, было еще рано, хотя синтетический кусок артерии вел себя пока молодцом, сердце беспрепятственно гнало по нему кровь к мозгу.

Герман вышел из палаты и направился в ординаторскую. За его столом у окна расположилась Лидия Антоновна, молодой анестезиолог, которую почти все в больнице звали просто Лидой. Закинув ногу на ногу, она — курила и поглядывала в зеркальце, зажатое в руке. На красивом ее лице с крупноватыми чертами и большими темными глазами невозможно было разглядеть признаков усталости, хотя она определенно не сомкнула за всю ночь глаз.

Крепкие длинные ноги Лидии Антоновны были открыты выше колен. Герман чувствовал себя в ее присутствии, особенно когда им случалось оставаться наедине, стесненно, она смущала его и, вероятно, знала об этом.

— Ну что, Герман Васильевич, службу можно считать завершенной?

— Не торопитесь, еще целых два часа. — Герман прошел к своему столу и сел напротив Лидии Антоновны, придвинул телефон, снял трубку и набрал номер.

Лида скосила на Германа темные веселые глаза:

— Такая ночь, наверное, старит на целый месяц. Как вы думаете?

Он неопределенно промычал. Длинные гудки шли один за другим, но трубку на противоположном конце не поднимали. Обычная история, необходимо было набраться терпения. Алексей Павлович Кирш, один из его ординаторов, отвез несколько дней тому назад жену в родильный дом, сына — к теще, и теперь нужно было по утрам настойчиво звонить ему по телефону — будильник не мог прервать его богатырский сон.

— Герман Васильевич, почему вы избегаете меня? — неожиданно спросила Лида.

— Ну, зачем так?.. — Герман усмехнулся. — Или вам нужно, чтобы обязательно все ухаживали за вами?

Длинные гудки шли и шли без ответа.

— Почему же все? — Она спрятала зеркальце в карман халата, взяла осторожно пухлыми губами сигарету, затянулась.

Такие разговоры вызывали в Германе ощущение пустоты и вместе с тем тяжести и неловкости.

— Почему — все? — Лида повернула к нему лицо и посмотрела открыто, кажется, даже вполне серьезно. Или это ему показалось?..

— А? — послышалось вместо очередного сигнала — Кирш наконец снял трубку.

— Проснулся, Алексей Павлович? — радостно сказал Герман.

— А? — вновь сонно вздохнула трубка.

— Просыпайся, просыпайся!

— Герман Васильевич?.. Здравствуйте… — И после паузы: — Спасибо…

— Не заснешь опять?

— Нет, нет, — отозвался Кирш бодро.

— У тебя никаких новостей?

— Пока нет.

— Постарайся не опоздать. — Герман повесил трубку. — Ну что, Лидия Антоновна, идемте посмотрим послеоперационных больных?

Она плавным движением погасила сигарету в пепельнице и встала, одернув халат.

— Идемте, Герман Васильевич. За вами я — в огонь и в воду.

Герман рассмеялся. Накопившееся за ночь утомление сразу стало как будто не таким тяжелым.

Когда они закончили обход, было только восемь часов. Лида отправилась делать последние записи, а Герман спустился наконец в парк. Щурясь на солнце, он несколько раз глубоко вдохнул. Закружилась слегка голова, и стало легко и весело, как в давнишние годы, когда ему было не сорок пять, а лет на двадцать меньше, в тихом селе на Псковщине, среди цветущей пахучей жирной земли. Вот так же щурился он на утреннее солнце, глубоко вдыхал воздух — ночной настой земли, озер, зелени, свежескошенного сена… Рядом с деревянным больничным крыльцом рылись в пыли куры… И он вдруг пускался бегом к озеру, и исчезали все его заботы, неурядицы. Это теперь кажется, что тогда и забот не было — только сильный и чистый запах земли, голубое небо и прохладная озерная синь.