Встречи

–  А значит, и сильнее, - сказал Иванов, склоняясь над картой; он понимал, что тревожит Ватутина.

Теперь предстоит сжать кольцо окружения. Но это не так-то просто. Противник продолжает подтягивать войска к Боковской и Нижне-Чирской. У Большой Донщинки пытается наступать сильно потрепанная 22-я немецкая танковая дивизия. Вблизи Больше-Набатовского Вейхс бросил в бой сто восемьдесят танков и мотомехпехоту, надеясь с северо-запада прорвать фронт наших войск. Атаки отбиты, повреждено двадцать восемь танков. И все же это признак того, что борьба далеко не закончена.

Ватутин рассеянным взглядом коснулся карты, встал и задумчиво остановился у края стола.

–  Намерения их совершенно ясны, - сказал он, смотря в напряженный затылок Иванова.
– Они будут стремиться удержать за собой Песковатку и Вертячий… Что ж, посмотрим!.. Передайте приказ командирам частей - не допускать прорыва. Давайте еще плотнее сомкнемся с частями Сталинградского и Донского фронтов… Что вы там смотрите, Семен Павлович?
– вдруг рассердился он.

Иванов смущенно улыбнулся:

–  Просто, товарищ командующий, смотрел, какой мы за эти дни прошли путь.

Ватутин задумчиво и как-то удивленно посмотрел на Иванова.

–  Путь, говорите вы?
– переспросил он и похлопал ладонью по краю стола.
– Да, за этим вот столом я прошел большой путь.
– Он усмехнулся.
– Странно! Всего пять дней. А сколько передумано и прочувствовано…

Иванов прислонился к стене, сжимая в руках папку с документами.

–  Сегодня говорил с Москвой, - сказал он.
– Мне сообщили… - и вдруг смущенно запнулся.

–  Что сообщили?
– вскинул голову Ватутин.

–  Говорят, Николай Федорович… Вам готовят новое звание…

Ватутин досадливо махнул рукой:

–  Эх, Семен Павлович! Разве в званиях дело!.. Мы гитлеровцев - или они нас. Вот как поставила вопрос история… - Он обошел вокруг стола и присел на стул, показав рукой, чтобы садился и Иванов.
– У вас есть мать, Семен Павлович?
– вдруг спросил он.

–  Есть, - ответил Иванов, подсаживаясь к столу.

–  И у меня есть… А может быть… была… Осталась у немцев, в деревне… И сестры там остались… В общем, почти вся семья.
– Ватутин помолчал.
– Тревожит меня, Семен Павлович, что с ними!

–  Скоро и там начнем наступать.

–  А я перед матерью виноват, - хмуро сказал Ватутин, - не вывез. Вернее, не успел!.. Отступил быстро, а назад иду медленно… Меня и старики казаки ругали… - Он опять помолчал.
– Много земли нашей должны мы отвоевать. Ох как много. А знаете что, Семен Павлович, - вдруг круто повернулся он к Иванову, - не идет у меня из головы Бильдинг. Веселый, самодовольный генерал. А что ему до меня, до моей матери, до нашей беды. Союзник!.. На тушенку хочет выменять дружбу! Но как только заговорили о втором фронте, так лисой, лисой - да в кусты… А сколько бы мы матерей спасли, если бы союзники меньше пили коньяк у нас по блиндажам, а открывали бы скорей второй фронт…

Слушая Ватутина, смотря в его суровое и усталое, посеревшее лицо, с глубокими складками между бровей, Иванов подумал о том, как предельно устал этот человек, как сложна его душевная жизнь; обычно она загоняется им куда-то вглубь, чтобы не мешала…

Даже сейчас, в эту минуту откровения, он сидит привычно подобранный, и ничто, казалось бы, не выдает в нем человека, которому тяжко оттого, что он ничего не знает о судьбе своей матери. И только глаза, в них все - и боль, и усталость, и затаенная тревога…

Вдруг Ватутин взмахнул рукой, словно прогоняя какие-то назойливые мысли.

–  Ну, так! Идите же, Семен Павлович, на телеграф. Я еду к Коробову. Если будут звонить из Ставки, доложите, что я буду у него в штабе часа через два!.. Беру с собой радиостанцию! Распорядитесь…

2

Шофер резко затормозил машину. Дорогу преграждал большой щит, на котором крупными черными буквами было написано: «Мины». Рядом со щитом стоял лейтенант и что-то кричал.

Увидев машину и разглядев в ней генерала, он быстро подошел, одергивая туго подпоясанный полушубок.

–  Здесь дорога закрыта, товарищ генерал, - сказал он, отдав торопливое приветствие.
– Одна мина на другой. Вторые сутки мучаемся…

Ватутин взглянул на рябоватое, в синих точках лицо лейтенанта и покачал головой.

–  А как глаза-то остались целы?..

–  Успел прикрыть рукавом, товарищ генерал, - сказал лейтенант, и его обветренное лицо, покрытое множеством мелких морщинок, сразу как-то потеплело.

–  Повезло, - улыбнулся Ватутин.
– Говорят, что сапер ошибается только один раз. Значит, можно и два раза.

–  Изредка можно, - серьезно ответил лейтенант.

–  Вы из какой части?

–  Полка Дзюбы…

–  Ах, вот как!
– Ватутин вдруг вспомнил о Павле и молча сидел, вглядываясь в дорогу за щитом. Там, вдалеке, маячили саперы.

–  Ваши люди?

–  Мои, товарищ генерал.

Ватутин улыбнулся.

–  А меня знаете?

Лейтенант нагнулся к машине и как-то весело ответил:

–  Знаю, товарищ генерал. Вы наш командующий. К Павлу приходили!..

–  А где Павел?

Лейтенант указал вдоль дороги, за щит.

–  Вот он! Видите, мину за обочину бросил. Это и есть Павел.

К машине быстро подошел Семенчук, который посовещался с командиром охраны и начальником радиостанции.

–  Товарищ командующий, разрешите повернуть назад?

–  Поворачивайте!
– сказал Ватутин и опять взглянул туда, где на белом снегу двигались черные точки. Какая из них - Павел?

Машины быстро развернулись и пошли в объезд другой, намеченной Семенчуком дорогой…

Подставив лицо холодному ветру, Ватутин думал о своей семье… Как разбросала ее война… Смертельно ранен Афанасий, навряд ли выживет… Далеко от него и Татьяна, и Лена… Большая была семья, да вот рассеялась по свету… Война есть война, и никто из них, братьев Ватутиных, от нее прятаться не будет… Не время сидеть на печке. Да, в прошлом их, братьев, многое разделяло. И расстояние, и положение, и круг интересов, которыми они жили все эти годы. Но именно сейчас он почувствовал, что нити, которые их связывали, стали, как никогда, крепкими…