Вторая половина книги

В начале XIX века жил в местечке Ружин Киевской губернии хасидский цадик Исроэл Фридман. Здесь он основал свой «двор», почему и получил прозвище «Ружинский цадик» или «Ружинский ребе». Его последователей стали называть «ружинскими хасидами». «Двор» р. Исроэла был едва ли не самым пышным и богатым из всех тогдашних хасидских дворов. Здесь был целый штат слуг, шутов и музыкантов, здесь буквально била в глаза роскошь убранства дома (скорее, дворца) ребе.

Такое почти нарочитое пренебрежение обычаями скромности, которых придерживались многие хасидские цадики того времени, имело в учении Ружинского цадика особое, мистическое значение. Я не намерен здесь разбирать его смысл, поскольку речь веду о другом.

Ружинский цадик пользовался огромной популярностью и непререкаемым авторитетом как чудотворец, провидец и мудрец. Он был правнуком р. Дов-Бера из Межерич, знаменитого Магида ^[94] из Межерич, как его обычно называли, – ученика основателя хасидизма Бааль-Шем-Това.

Его популярность широко распространялась и за пределами еврейского мира. В «Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона», в частности, приводится такой факт:

«Часто к нему приезжали за советом русские и польские помещики. Профессор B. Maher (Die Juden unserer Zeit, Регенсбург, 1842; приведено y C. Городецкого в Евр. старине, 1909, III, 36 и сл.) посетил его в 1842 г. и застал y него фельдмаршала князя Витгенштейна, который “оказывал ему большое уважение и изъявил желание подарить ему красивый дворец в одном из местечек князя, если бы только тот согласился переселиться туда”»^[95].

Вот именно авторитет и широкая известность, как в еврейском, так и в нееврейском обществе, привели р. Исроэла Фридмана к участию (вымышленному или реальному) в трагической и кровавой истории. История эта случилась в 1838 году и получила громкую огласку как «Дело о еврейском самосуде в Подолии, или Ушицкое дело». Известный историк С.М. Дубнов, публикуя документы об этом инциденте, предварил их следующим пояснением:

«От бесправной массы, замкнутой и обособленной, не знавшей языка того государства, которое зачислило ее в состав своих подданных после раздела Польши, русское правительство Николая I потребовало отбывания воинской повинности натурою. Еврейские родители должны были отдавать своих сыновей на 25-летнюю военную службу в далеких восточных областях государства, в чуждую враждебную среду… Люди всеми способами уклонялись от несения этой незаслуженной кары. Утаивались ревизские души, подделывались документы, рекрутов – подчас малолетних – прятали от зоркого ока “ловцов”. Но нашлись “мосеры” – профессиональные доносчики из среды евреев, которые ради денег или из мести сообщали властям о подобных проделках отдельных лиц или кагальных управ. Возмущенный народ иногда расправлялся с этими “мосерами” своим судом: их избивали или даже убивали…

Такова подкладка… “Ушицкого дела” 1838–1840 г. По Высочайшему повелению, 80 евреев из разных местечек Подольской губернии были преданы военному суду по обвинению в убийстве двух доносчиков – Оксмана и Шварцмана…» ^[96]

Тут следует сказать следующее: если представителей других народов в Российскую армию призывали с восемнадцати лет, то евреев – с тринадцати. Власти рассудили, что, коли религиозное совершеннолетие в еврейских общинах считалось с 13 лет, то и рекрутов можно набирать с этого же возраста. Понятное дело, что такое варварское решение многократно усиливало общий трагизм ситуации. Тем более что «ловцы», хватавшие уклонявшихся от службы подростков, возраст определяли не по документам, а на глаз. И в рекруты попадали не только тринадцатилетние подростки, но и десятилетние и даже восьмилетние мальчики, если «ловцам» они казались достаточно подросшими.

В ходе следствия стали известны ужасающие подробности. Шмуля Шварцмана, жителя Новой Ушицы, назначенные кагалом убийцы заманили в баню, там убили, тело расчленили, а части сожгли в банной же печи. Оксмана, портного из соседнего местечка Жванчик и фактора местного русского начальства, перехватили по дороге в губернский город (он встревожился из-за исчезновения товарища), убили, а тело утопили в реке. Когда тело Оксмана было обнаружено, в Новую Ушицу был срочно направлен полицейский следователь из выкрестов – инкогнито, под видом еврея-ортодокса, странствующего проповедника-«магида». Ему удалось выведать подробности, после чего подольский и волынский военный генерал-губернатор Д. Г. Бибиков распорядился об аресте, судебном следствии и последующем наказании 80 участников и соучастников преступления.

С. Дубнов пишет:

«…начальники [Кагала – Д. К.]… будто бы получили одобрение от ружинского цадика Фридмана и дунаевецкого раввина Михеля… Рассказывают, что 30 человек, “прогнанных сквозь строй”, не выдержали шпицрутенов и умерли на месте экзекуции»^[97].

Было ли со стороны Ружинского цадика прямое одобрение убийства, мы не знаем. «…Хасидский цадик Израиль [так у автора. – Д. К.] из Ружина, обвиненный в том, что он якобы дал “псак” (…раввинистическое разрешение) расправиться с доносчиками… При самом тщательном расследовании обстоятельств дела вина… не была доказана…»^[98]

Тем не менее, судебные власти р. Исроэла арестовали. В тюрьме он провел почти два года – двадцать два месяца. После освобождения р. Исроэл вернулся в Ружин, однако жизнь его резко переменилась к худшему. Отныне начальство относилось к нему с большим подозрением. О почтительных визитах за советом более не могло быть и речи, зато регулярные набеги чиновников, обыски, вызовы в губернскую управу, неусыпный полицейский контроль, – все это сделало жизнь Ружинского адмора весьма тяжелой. В конце концов, вместе с семьей р. Исроэл Фридман переехал в Бессарабию – в Бендеры, затем в Кишинев. Однако и здесь его не оставляли в покое. Ружинский ребе бежал за границу – на Буковину, принадлежавшую тогда Австрии. Еврейский историк Самуил Городецкий пишет по этому поводу:

«Бегство ружинского цадика за границу еще более усилило подозрительность русского правительства, и оно стало добиваться возвращения его, как если бы он был политическим преступником. Бессарабский губернатор сильно притеснял жившую в Кишиневе семью рабби Исроэла и грозил ей всякими репрессиями, если она не склонит беглеца вернуться в Россию.

<…>

Из трудного положения ему удалось выпутаться путем одного из тех ревизских ухищрений, к которым тогда нередко прибегали с целью уклонения от воинской повинности. В Садагоре когда-то пропал местный юноша по имени Исроэл Зонненфельд, родители которого вскоре затем умерли. Лета пропавшего по метрикам совпадали с летами рабби Исроэла. И вот последний решил присвоить себе имя этого пропавшего австрийского подданного. Он подал начальнику Черновицкого уезда заявление, что он, Исроэл Фридман из России, на самом деле есть австрийский подданный Исроэл Зонненфельд…» ^[99]

Вот мы и добрались до примечательного события в жизни Ружинского ребе – события, отсылающего нас к рассказу И.П. Липранди о «бессмертном обществе» Бендер. Именно об этом рассказал А.С. Пушкину его кишиневский друг. В Бендерах в течение нескольких лет не было зарегистрирована ни одна смерть. Причину выявило специальное расследование: оказывается, имена умерших передавались беглым крестьянам, которых в Бессарабии скопилось великое множество – именно по той причине, что можно было получить соответствующие документы. Умершие в период между переписями («ревизиями») числились в «сказках» (ведомостях) живыми. Этой брешью в бюрократических процедурах и воспользовались злоумышленники из чиновников. Не исключено, что в расследовании принимал участие и сам Липранди, исполнявший в Бессарабии военнополицейские функции.

Судя по истории с Ружинским ребе, спустя четверть века ситуация не изменилась – в Бессарабии по-прежнему в изобилии числились в ревизских «сказках» мертвые души. И р. Исроэл Фридман («Исроэл Зонненфельд»), ничтоже сумняшеся, воспользовался этим. Или же оговорил себя, признавшись, что воспользовался. Видимо, подробности расследования дела о «бессмертных» (или, напротив, «мертвых») душах стали известны достаточно широко, и не только в России; власти Австрии посмотрели на его признание-самооговор сквозь пальцы (наверняка эти пальцы были хорошо смазаны еврейскими деньгами), отказав России в выдаче «австрийского подданного Исроэла Зонненфельда». У российских же властей не нашлось возможности доказать, что беглец на самом деле являлся российским подданным Исроэлом Фридманом, к тому же – замешанным в опасном преступлении. Возможно, впрочем, и тут сработала все та же еврейская смазка. В следственных документах, правда, речь шла не об Исроэле, а об Абрамке Фридмане, тоже раввине. Если это так, то Фридманов было двое, и тогда дальнейшее поведение Ружинского ребе, махинация с документами «мертвый» – «живой» (если она имела место) с его стороны были лишь перестраховкой. Хотя, с другой стороны, для властей – что тот жид, что этот. Что тот Фридман, что этот.

Ружинский ребе поселился в местечке Садагора (Садагура, Садгора) близ Черновиц, где вскоре стал столь же популярным цадиком. С тех пор его последователей называли уже не ружинскими, а садагорскими (или садагурскими) хасидами.

Я бы предположил, что информированность И.П. Липранди в данном вопросе связана с его полицейскими обязанностями. Не исключено, что он-то как раз и проводил следствие по «бессмертным» бендерцам. Кроме того, рискну предположить, что следствие ни к каким серьезным изменениям не привело: спустя четверть века, судя по истории Ружинского ребе, механизм передачи документов умерших беглым продолжал действовать.