Xамза

Погода была хорошая, люди одеты празднично. На трибуну поднялись Амантай, Камбарали, Алиджан и Хамза.

– Товарищи!
– подняв руку, громко крикнул Амантай.
– Сегодня, в день праздника женщин, мы открываем в Шахимардане памятник Ленину!.. Этот памятник мы построили своими руками - вот этими руками!.. Для фундамента мы сами носили камни!.. Конечно, фигуру нашего вождя мы сами сделать не смогли бы, ее нам сделали рабочие в городе на заводе!.. Но скульптуру Владимира Ильича нам никто не дарил - она отлита из металла на деньги дехкан нашей артели! Мы собирали деньги по всем дворам нашей артели, и не было такого члена нашей артели, который не сделал бы взноса на памятник! Даже самые последние бедняки внесли кто сколько мог, чтобы в нашем кишлаке стоял памятник вождю мирового пролетариата! Товарищи! Сегодня в жизни нашего кишлака великий день! Исторический день!..

Затрубили карнаи и сурнаи, забил бубен. Раздались аплодисменты и крики: "Ура-а! Ура-а!.."

– Товарищи!
– кричал с трибуны Амантай.
– Пословица говорит: где нет хороших стариков, там нет хорошей молодежи!

У нас есть хорошие старики! Поэтому, наверное, будет правильно, если памятник Ленину откроет наш самый старый колхозник, наш Мебува-ата!

Снова раздались аплодисменты.

Столетний Мебува стоял перед трибуной, степенно поглаживая бороду. Высокий, широкоплечий, немного сутулый, он каэался неподвластным своему возрасту. Бронзовая голова его - лицо, затылок, шея, изрезанная глубокими светлыми морщинами, - была похожа на крону могучей чинары, которая целый век сражалась с ветрами, бурями и ураганами и все-таки уцелела, выстояла и, несмотря ни на что, каждый день устремляет свои ветви к солнцу.

– Иди, - толкнула Мебуву в спину жена, - тебе велели открыть памятник.

– Ну что ж, - сказал Мебува, - и пойду. Кому же еще, как не мне, открыть памятник Ленину. Мне все-таки сто лет.

Он неторопливо двинулся вперед. Проходя мимо толпы зрителей, увидел мальчика лет пяти, которого держала за руку женщина в парандже.

– А ну, внучек, пойдем со мной, - наклонился к нему старик.
– Наш Ленин-ата делал революцию для таких, как ты.

Наступила тишина. Несколько мужчин, из-под халатов которых виднелись воротники стареньких, застиранных гимнастерок, приложили ладони с плотно сжатыми пальцами к тюбетейкам.

Это были бывшие красноармейцы. Они отдавали честь Ленину.

Мебува взял в свою заскорузлую руку мягкую податливую ладошку мальчика, положил в нее нож, натянул шпагат, привязанный к полотнищу на памятнике, и сказал мальчику:

– Ну-ка, сынок, отрежь эту веревку!

Мальчик перерезал шпагат, и полотнище упало вниз.

И в эту минуту к пламени костра метнулась женская фигура.

Это была Санобар.

Резким движением сорвала она с головы паранджу и чачван.

Бросила мгновенный взгляд на памятник, как бы ища у него поддержки. И швырнула паранджу в костер.

– Молодец!!
– крикнул с трибуны Хамза.

– Молодец!!
– присоединились к нему Амантай, Алиджан и Камбарали.

К огню приближалась Мехри. За ней гуськом шли десятка полтора девушек.

Мехри остановилась около костра. Что-то злобное закричала из-под паранджи какая-то старуха.

– Смелее!
– сложил ладони около рта Амантай.
– Не бойся никого! Я с тобой!

Мехри освободилась от паранджи.

– Подруги!
– обернулась она к остановившимся позади нее девушкам.
– Мы договорились, не забывайте...

И, глубоко вздохнув, набрав в легкие воздуха, Мехри закричала, подражая Амантаю:

– Сколько лет можно задыхаться под этими тряпками! До каких пор мы будем скрывать свои лица! Хватит! Люди хотят знать и видеть, кто мы такие!
– И она так яростно бросила в костер, подняв тучу искр, свою паранджу, будто избавилась от злейшего врага.

– Сгори ты, проклятая!
– вошла в азарт Мехри.
– Превратись в пепел!.. Чтобы больше никогда не надевать на себя этот мешок!

Что-то кричала в толпе злобная старуха, проклиная забывших бога бесстыдниц, Санобар и Мехри. Некоторые мужчины, ничего не знавшие о том, что в этот день женщины будут сжигать паранджи, и оскорбленные неслыханным поведением Мехри, вышли из толпы и двинулись к ней, возбужденно размахивая руками.

– Пошли!
– быстро сбежал с трибуны Хамза.

Амантай, Алиджан и Камбарали бросились за ним.

Но возмущенных уже заталкивал обратно в толпу активист Каримджан. С ним, недовольно оглядывая его обтянутые халатом бугристые плечи, никто, конечно, связываться не собирался.

– Красавицы!
– шутливо отвесил напуганным проклятиями неуемной старухи девушкам низкий поклон председатель артели Камбарали.
– Что же вы стоите не шелохнувшись? Или не хотите сбросить с себя эти наряды ваших бабушек?.. А как же вы тогда будете работать у нас в артели? Как я узнаю, кто из вас что сделал? Как я буду выписывать вам трудодни, а? Ведь я могу все перепутать.

Мебува, вернувшийся к своей старухе, неодобрительно поглядывал на нее. Еще утром жена обещала ему, что не заставит его краснеть перед народом. И вот опять заупрямилась. Мебува, показывая свое недовольство, сделал нетерпеливое движение.

– Состарился, а не остепенился, - заворчала старуха.
– Ну хорошо, я не буду ходить в чачване!.. Но зачем в костер добро бросать? Сгодится дома на какие-нибудь заплаты... Ишь, насупился, прямо снег из бровей идет.

Рядом с ней стоял йигит, очень похожий на Мебуву. Это был их сын. Старуха зашла ему за спину и стащила с себя паранджу.

– Иди, сынок, брось ее в огонь. Пускай уж твой отец будет совсем доволен. А то ему было мало, что он открывал сегодня памятник.

Мебува усмехнулся и удовлетворенно забрал бороду в кулак.

Сын отправился в сторону костра, старуха стыдливо закрыла лицо руками, и тут к ней подбежала Санобар, обняла ее и расцеловала.

– Вай, айи-джан! Как хорошо, что вы тоже открылись!

Эта поддержка старшего поколения прибавила решимости девушкам. Один за другим исчезали в огне их чачваны. Хамза, как только очередная паранджа летела в огонь, делал знак музыкантам, и карнаисты и сурнаисты оглушительным трубным гласом приветствовали конец каждой паранджи.

Скоро на площади не осталось ни одной женщины в парандже. Те, кто не хотели снимать чачваны, ушли. А мужчины, ревнители шариата, посрамленные при всех, стояли молча, угрюмо уставившись в землю.

Карнаи и сурнаи не умолкали теперь уже ни на секунду.

Торжественные их звуки оглашали горы, оповещая весь кишлак, всю долину о том, что в Шахимардане началась новая жизнь - без паранджей.

Взволнованный Хамза вернулся на трибуну. Он был счастлив.

Он испытывал величайшее удовлетворение. Усилия его не пропали даром. На глазах, зримо, менялся социальный облик времени.

Никакая литература - ни стихи, ни пьесы, ни песни - никогда не давала ему таких высоких творческих ощущений, какие дал сегодняшний день. Потому что это было социальное творчество - прямое революционное творчество многих людей, народа. За один только этот день не жалко было отдать несколько лет жизни.

– Дорогие матери и сестры!
– сказал Хамза, радостно глядя на открытые лица женщин.
– Я поздравляю вас с еще одной победой! Вы покончили с прошлым, впереди у вас новая жизнь!..