Xамза

А когда Хамза после похорон Зубейды заболел, Аксинья Соколова стала бывать в доме ибн Ямина по несколько раз на день. Она приносила лекарства от доктора Смольникова, выполняла поручения дяди, который просил сообщать ему о малейших изменениях состояния Хамзы, и сама почему-то все больше и больше интересовалась здоровьем брата своей новой подруги.

Хамза от лекарств отказывался, состояние его не улучшалось, и в сердце Аксиньи с неожиданной для нее самой болью росла тревога. Она вспоминала Хамзу таким, каким он был в день операции Ачахон, когда они познакомились, - энергичного, смелого, бросившего дерзкий вызов религиозным предрассудкам соседей и родственников. Тот Хамза не шел ни в какое сравнение с теперешним - потухшим, отключившимся от жизни, потерявшим интерес ко всему на свете.

Своими сомнениями Аксинья делилась с дядей.

– Что-то я боюсь за него, - говорила она, и голубые глаза ее

наполнялись слезами, - больно уж долго убивается...

– Ничего, ничего, - успокаивал племянницу Степан Петрович, справится... Конечно, не дай бог никому такого горя, которое на него упало, но он парень крепкий, вылезет...

– Дай-то бог, - шептала Аксинья и осеняла себя троекратным крестным знамением, прося у своего русского бога скорейшего выздоровления для мусульманина Хамзы.

Хамзе стало лучше. Приход Убайдуллы Завки, стихотворное послание от Абдуллы Авлани из Ташкента, казалось, вдохнули в него свежие силы. Он начал понемногу есть. Радости Джахонбуви не было границ.

– Люди говорят, что он голодом решил себя уморить, - весело сказал однажды Степан Соколов, входя в комнату Хамзы, - а он, гляди-ка, за обе щеки наворачивает... Что, братишка, малость отпустило?

– Отпускает, - улыбнулся Хамза.

– Оно всегда так бывает, - подмигнул Соколов, усаживаясь рядом, сперва прижмет, а потом отпустит. На то она и живая жизнь, чтобы все менялось. Сегодня, глядишь, горячо - мочи нет терпеть, а завтра уже остыло...

Степан развязал принесенный с собой узелок, вытащил из него небольшой чугунок, поднял крышку. Густым, наваристым мясным духом потянуло из чугунка.

– Я тут тебе щец горячих принес. На-ка вот ложку, похлебай, полегчает... Я от всех болезней горячими щами лечусь... Бывало, в деревне у нас, в России, работаешь в поле, а дождь тебя и прихватит. Прибежишь в избу мокрый как лягушонок, аж весь трясешься!.. А мать тебе шварк из печи полуведерный горшок со щами. Пять минут - и дно видно. А потом на печь. И утром встаешь как обструганный. Хоть икону на тебе рисуй... Ты хлебай, хлебай, не стесняйся... На той неделе батька твой ко мне в депо приходил. Увидел меня, заплакал. "Степан-ака, - говорит, - убивает себя сынок-то мой голодом, одни кости остались. Помогите, - говорит". А мне в рейс ехать... Сегодня утром вернулся.

"Аксинья, - говорю, - сообрази-ка чугун щей, и чтоб духовитые были. Нашего понесу кормить, пусть только попробует отказаться..." Ну, она кинулась за капустой - одна нога здесь, другая там...

– Что еще отец говорил?
– нахмурился Хамза.

– Казнил себя. "Я, - говорит, - ему все запрещал, во всем противился, а оно видишь как получилось... Теперь, - говорит, - пускай живет как хочет. Больше мешать ему ни в чем не буду, никаким делам его препятствовать не стану. Захочет в театр идти, пускай идет..."

– Неужели про театр вспомнил?
– улыбнулся Хамза.

– Обязательно. "Если нравится, - говорит, - ему театр, пускай ходит, что я могу сделать. Только бы здоровьем поправился. Я, - говорит, - теперь ничего для него не пожалею. А ежели кто встанет моему сыну поперек пути, так я того своей рукой сшибу..."

– Бедный отец, - откинулся на подушки Хамза, - до чего же довел вас ваш упрямый и непокорный сын, который говорит правду в лицо каждому, не думая о том, что будет после этого...

Даже вы, смиренный мусульманин, готовы сражаться с врагами своего сына... Простите мне, эта, все огорчения и неудобства, которые я вам причинил...

Степан Соколов между тем посмотрел в окно, подошел к двери, приоткрыл ее, выглянул, прислушался, вернулся на место.

– Слышь, парень, тут серьезный разговор есть... Ты мозгамито кумекать за это время не разучился? Книжки помнишь, которые я тебе давал?

– Помню.

– Из Ташкента один дяденька приехал. Из ваших будет, из узбеков. Очень головастый мужик. И грамотный. Одним словом, соображает... Так вот, я ему про тебя писал, и он вроде стихи твои и статьи знает... Мы с ним договорились, что он сюда зайдет.

Как бы под видом старого твоего знакомца - навестить, мол, больного... Зовут его Низамеддин-ходжа, работает в типографии газеты "Голос Туркестана", понял?

– Понял. ; - Скоро должен быть...

– К нам пожаловал гость, - сказал капитан Китаев.

– Кто таков? Откуда?
– наклонив голову, посмотрел на капитана поверх стекол пенсне полковник Медынский.

– Из Ташкента, ваше превосходительство. Типографский рабочий Низамеддин Ходжаев. По данным губернского сыска, абсолютно неблагонадежен.

– Так, так...

– В последнее время очень активен. Незаурядный агитатор.

– Состоит под надзором?

– Под негласным... Наши ташкентские коллеги, установив при его отъезде станцию, до которой он взял билет, сочли необходимым телеграфно известить нас.

– Очень любезно с их стороны. Соблаговолите, капитан, от своего и моего имени так же телеграфно поблагодарить губернский сыск.

– Будет исполнено, ваше превосходительство.

– Благополучно ли доехал господин Ходжаев до Коканда?

– Вполне.

– И сошел именно там, куда взял билет?

– Да.

– Какая простота нравов у нынешних господ революционеров... Я как-то читал в старых полицейских обзорах, что народовольцы перед совершением своих акций по три-четыре раза меняли маршрут, прежде чем добирались до нужного места.

– Социалист нынче странный пошел, ваше превосходительство. Если уж у них туземцы в серьезных агитаторах ходят...

– Кстати, какой он ориентации, этот ваш Низамеддинов?

Эсер?

– Ходжаев, господин полковник.

– да, да, извините. Вечно я путаю эти местные фамилии...

Так как же?

– Предположительно он социал-демократ.

– Взяли под наблюдение прямо с поезда?

– Разумеется.

– И где же изволит сейчас находиться дорогой гость?

– Два часа назад отправился на прием к нашему почтенному эскулапу доктору Смольникову.

– Как это мило с его стороны! И я без всякого наружного наблюдения мог бы предсказать, что он, оказавшись в Коканде, в первую очередь пойдет именно туда... Эти социалисты, капитан, всех наших филеров безработными сделают.