Я у мамы дурочка
Шрифт:
Кто сказал, что друзья познаются в беде? Один был далеко, второй теперь ухаживал за другой поэтессой. Такой парадокс: всю её жизнь, даже после моего отъезда, мальчики, потом взрослые мужчины, которые безрезультатно ухаживали за мной, переходили к ней. Она спрашивала у меня с досадой:
– Почему они после тебя приходят ко мне?
– Наверно, думают, что мы похожи, раз ты тоже пишешь стихи.
– Но они уходят!
– Потому что мы разные.
А тогда, после обсуждения на секции, она вдруг прислала мне письмо – мы не можем дружить, не должны,
Ну не должны, так не должны. Я ничему не удивлялась, маятник стоял в крайней противоположной точке. Стоял намертво.
Я очень разозлилась – на себя, конечно. Давно не сидела за столом, мы с ним отвыкли друг от друга! И у настольной лампы давно сломан абажур.
– Мы ещё поборемся! Ты будешь сидеть за столом каждый день. Даже если ничего не будет получаться. Абажур можно сделать из ватмана и скрепок.
У меня потом несколько лет был абажур из ватмана с моими подписями вместо рисунка.
И Гарнакерьян год за годом, встречая меня в городе, спрашивал:
– Светлана, почему ты не приходишь к нам на секцию поэзии? У нас теперь всё по-другому.
– Спасибо, мне хватило одного раза.
– Ну-ну…
Критик
Прошли годы, меня приняли в Союз писателей, я переехала в Москву.
Я очень полюбила Переделкино. Это была любовь с первого взгляда, с первого приезда. Стояла зима – белый снег, белые берёзы, белая сказка…
Со временем этот Дом творчества раз или два в году становился моим домом.
Чаще всего путёвки доставались не в сезон, но мне было хорошо там в любое время года.
Полупустая столовая, мы сидим за столом с немолодым человеком. Завтракаем вдвоём, ужинаем вдвоём, днём он в городе. Ведём ни к чему не обязывающую светскую беседу.
– Опять дождь! – хмурится он.
– Хорошо!
– Почему хорошо?
– В дождь пишется хорошо.
– А вы пишете? Я думал, вы чья-нибудь дочка. В это время здесь родственники в основном. Да вы не обижайтесь!
– Я и не обижаюсь, привыкла. Как-то забыла членский билет. Опаздываю на интересный семинар, прошу женщину на вахте в Доме литераторов: «Пропустите меня, пожалуйста! Я вам завтра билет покажу!» А она спрашивает: «Чей билет? Папин? Мамин?»
Мы смеёмся вместе. А назавтра опять:
– Ну, погода!
– Хорошо! Не тянет на улицу. А то приезжаю и несколько дней за стол сесть не могу, хожу обнимаюсь с берёзами.
– Да? А что вы пишете?
– Всегда писала стихи, для них за столом сидеть не надо. А сейчас пробую прозу, тут уж от стола – никуда.
– Дайте стихи почитать.
– Нет. Я вас боюсь.
Это была чистая правда. В какой-то момент я вдруг узнала в нём того обличителя мелкобуржуазности, из давнего семинара молодых, но отступать было поздно. Да и зачем, он меня явно не узнавал. Ну, мелькнуло много лет назад в толпе молодых поэтов лицо, и то – муж, сын, дочка в проекте.
Такой хороший повод заклеймить мелкобуржуазность как вредоносное
явление для нашего строя!– Ну что вы! Не бойтесь, я вам обещаю – если мне не понравится, я просто вам ничего не скажу.
И я дала ему стихи, дурочка. Мы продолжали встречаться за завтраком и за ужином. Он ничего не говорил о моих стихах. Светская беседа! Одиннадцать дней.
Чего мне стоило держаться, не задавать вопросов, да просто не пересесть за другой столик!
На двенадцатый он сказал:
– Я закончил, наконец, срочную работу и прочёл ваши стихи. Вы счастливый человек, а наше поколение заставляли писать на злобу дня…
Гостиница
Это было так давно, будто смотришь в перевёрнутый бинокль.
Жила в Ростове-на-Дону, работала в своём КБ и писала стихи, я всегда писала стихи. Ко мне хорошо относились в городе. Вышла первая книжка, и я считалась молодой, подающей надежды поэтессой. Поэтому, когда приезжал какой-нибудь поэт, выступать с ним посылали меня.
Он был очень пожилым, на мой тогдашний взгляд. Невысок, сутул и похож на птицу, старую птицу. Этот медленный птичий взгляд с поволокой…
Читал стихи только про любовь таинственным низким голосом, и женщины в залах замирали, заворожённые. Каждой казалось, что это адресовано именно ей.
А потом я читала свои девчоночьи стихи. Их тоже слушали. Наверно, думали, что сказали бы именно так, если бы могли писать стихи. Впрочем, не знаю, что они думали.
И он слушал мои стихи, склонив голову и прикрыв глаза.
– Знаешь, принеси мне стихи в гостиницу. Я почитаю глазами, и мы поговорим.
– Правда? Спасибо! Я обязательно приду. Когда вам удобно?
– Завтра воскресенье, ты свободна. Часа в три и приходи, пятьсот десятый номер.
Я пришла ровно в три часа. Дежурная посмотрела на меня и снова уткнулась в свои бумаги.
Гостиница была старая и стояла на главной улице моего города, сколько я себя помнила. Но как-то получилось, что я сюда пришла впервые.
Номер был как номер. Люкс ему по статусу, как я потом поняла, не полагался. Не начальство, не секретарь Союза и даже не известный московский поэт.
Первым делом протянула ему свою свёрнутую в трубочку тетрадку.
– Вот, я принесла стихи.
– Молодец, посмотрим. Хочешь чаю? У меня кипятильник с собой.
– Спасибо, я из дома. Знаете, здесь привыкли к моим стихам, а вы человек новый…
– Посмотрим твои стихи, не торопись. Потом посмотрим.
И вдруг, совершенно неожиданно, он обнял меня! Я удивилась, я так удивилась! Высвободилась и смотрела на него во все глаза. Но он снова притянул меня за плечи и стал целовать в шею. У меня началась жуткая паника. Я вырвалась и заметалась по комнате.
– Что с тобой? Ты что, не знаешь, зачем пришла?
– Я принесла стихи…
– Это же предлог! Ты не маленькая. Ну, перестань дурить, иди сюда, что я, мальчик – гоняться за тобой!