Явье сердце, навья душа

А Яснорада, глазами Баюна видя себя чудотворницей, с еще большим рвением взялась за дело. Вплела перо в распущенные волосы и… ахнула, будто задохнувшись. В лицо дохнуло свежим ветром, что взметнул ее локоны, отбросил назад, за спину. Яснорада прикрыла глаза, растворяясь в этом порыве. Пришло чувство, будто она и впрямь парит. Как та пушинка на ветру, как сорвавшаяся с девичьих волос лента, как…

Птица.

От захватывающей дух высоты у Яснорады защипало глаза. И пускай она не видела то, что с высоты видит птица, но все же она — человек или навья нечисть, привязанные к земле… парила.

Не сразу Яснорада высвободила перо из волос, и медленно это сделала, нехотя. Ее, увы, ждало не небо. В земных просторах Нави таился ее путь. Ее, как сказала Настасья, дорога. Она поднялась, сложила в сумку все свои сокровища. Баюну о том, что чувствовала, не рассказала — мешал ком в горле.

Но сапоги обувать не стала и в котомку, как в лесу, не бросила. Оставила их лежать на земле сиротливо. Пошла босиком.

Занялся рассвет, окрасив небо Нави в розовато-алый, а следом — в пронзительно-голубой. Как и всегда, Яснорада спала на голой земле, обнимая Баюна вместо одеяла. Но с недавних пор ей снились странные, цветные сны. Не о ней были эти сны и не о тех, кого она знала. Снились ей птицы, что смотрели с высоты на долины и заводи, города и веси, снились шустрые рыбы и вековые дубы. И она в этих снах была то птицей, то рыбой, а то и дубом вековым.

Яснорада позавтракала свежесобранными мелкими ягодками. Баюн, будто навий справочник или запертый в пушистом тельце старец-мудрец, подсказал — не опасны. Насытившись, подвинула к себе котомку. Резко втянула ноздрями свежий воздух — будто водой студеной обожглась. С духом собиралась.

Собравшись, разложила на земле веточки-цветочки, листья, перья и браслет из речной гальки. Щекочущая пустота будто оттолкнула недавно съеденные ягоды и поселилась в желудке. Баюн подобрался поближе, чтобы молчаливо наблюдать.

Яснорада вплела в волосы веточки, перья и листья, на запястье надела русалий браслет. Ладони положила на землю и, подставляя лицо солнцу, принялась ждать. Не хотела смотреть, что происходило с податливым, точно глина, телом — это ее только бы отвлекло. Вместо этого прикрыла глаза и скользнула — разумом, душой, мыслью — куда-то в глубокие омуты, как если бы она была рекой.

Тут-то и вспомнилось, как промок ее сапожок, который едва не забрала с собой трясина, как наполнился хлюпающей при каждом шаге болотной водой. Как кожа Яснорады стала зеленоватой, а прядь обернулась водорослью. Они с Баюном еще думали — чары болотные.

Тогда все это и началось.

Перемены не пришли из ниоткуда. Через осколки Нави они просочились в ее кожу. Ворвались в уши журчанием ручья, криком птиц, шорохом слетающих с веток по осени листьев. Проникли в ноздри удобренной дождем землей, оставшимся от костра пеплом, соленой морской водой и ветром, что нес с собой тысячи этих запахов.

Яснораде казалось, что она утратила себя, растворившись в голосе, вкусе и запахе Нави. Но на деле она лишь скинула человечью шкуру, как змея — выползок. А под ней осталась сама ее суть. Земляная ли, водная ли… Настоящая. Живая.

Она кружилась вихрем из ощущений, пока не натолкнулась на что-то чуждое самой навьей природе и воцарившейся в ней весне.

Обожгло холодом, острые края снежинок царапнули незащищенное человеческой кожей горло. Удар о невидимую чуждость, как пощечина, отрезвил Яснораду, отбросил далеко назад. Теперь, когда противоестественным холодом у нее забрали запахи и звуки, она словно ослепла. Кое-как, наугад, вернулась в себя, торопливо втиснула навью суть в человеческую шкуру.

Не сразу, но заставила себя открыть глаза. Хрипло сказала:

— Кто-то идет за нами. Может, и не враг, но отчего тогда прячется?

И отчего от него веет такой стужей?

Шерсть на загривке Баюна стала дыбом. Он заозирался вокруг.

— Духи твои могут его разглядеть? Они вообще… видят?

— Нет у них ни зрения, ни слуха. Только память. Да и ту еще надо расплести.

Яснорада поняла это по-своему: Баюну голоса шептали сотни историй и из них еще нужно было выбрать ту самую, верную.

— Они не чувствами живут, а памятью человеческой. Подойду я к кусту с волчьей ягодой, они покружатся рядом и вспомнят, как кто-то, взявший их в рот, умирал. Подойду к тихой заводи, где плещется русалка, они вспомнят, как кричал тот, кого она тащила с собой на глубину.

Яснорада вдумчиво кивнула. Так чувствовала она Навь, когда выскользнула на мгновения из своей шкуры. Не видела, как выглядит небо, но чувствовала себя в нем. И запах земли в ней был не запахом — чьей-то памятью, и в тот миг сама Яснорада была землей.

— Чуют они что-то… там? — Она махнула рукой, не зная верное направление.

— Холод, — в очередной раз прислушавшись, хмуро сказал Баюн. — Мертвость какую-то, пустоту, которую Навь отторгает. Кто бы ни был это, неслышно ходит, знаючи, но от навьих духов ему не скрыться. Что делать будем?

— Подстережем. Могут твои духи предупредить нас, когда тот, кто стужу несет, задремлет?

Кот покачал головой.

— Говорят, не спит никогда.

Яснорада молчала, глядя в землю, будто та могла подсказать ответ. Поднялась и направилась в сторону небольшой чащи — удобного места для пряток. Ей надоело бояться — перемен, новизны, огромного незнакомого мира, навьей нечисти…

Которой она, как оказалось, была сама.

— Выходи, — потребовала Яснорада, остановившись у лесной гряды.

В голосе звучали непривычные, незнакомые нотки. Со стороны она могла показаться волевой и сильной духом. Все потому, что в этот миг Яснорада пыталась влезть в шкуру Ягой: представить, что бы мать ее приемная сделала, что бы сказала, как звучали бы ее слова. Подражательница, пересмешница — вот кем она сейчас была.

Баюн, конечно, в стороне не остался. Пришел по ее следам, встал сбоку и даже когти выпустил. Острые, железные, смертоносные. Приободренная одним его присутствием, Яснорада продолжала:

— Не знаю, кто ты и что задумал, но зла мне и моему другу не причинить. Не позволю. Навь на моей стороне, она меня принимает — своей землей, ветром и водой. Тебя же, чуждость, она стремится отторгнуть.

Не запугивала — чувствовала так, как говорила. Всей своей человеческой кожей, всей своей навьей душой.

Так и не дождавшись ответа, развернулась.

— Подожди.

Знакомый, отрешенно-холодный голос. Мара?!

— Что ты делаешь здесь? — изумилась Яснорада. — Почему прячешься?