Явье сердце, навья душа

Яснорада вспомнила светлую, будто солнышко, лесавку и мотнула головой.

— Не может быть, чтобы Ладка детей похищала. Вырастит даже, века в лесу проживет — а такой не станет.

— Навьи дети как люди, Яснорадушка. И хорошего от них можно ждать, и плохого.

Они шли через лес, а слова Баюна еще долго не давали ей покоя. Долго молчала она, размышляя.

— Знаешь, что странно? — спросила Яснорада, вспугнув подступившую к ним тишину.

Будто обрадовавшись звуку ее голоса, где-то в высокой кроне деревьев запела птичка. Баюн непременно сказал бы, что это за птица и может даже, о чем она поет, если бы не слова Яснорады.

— Что же?

— Сколько мы идем по лесу, ты ни разу к еде не притронулся.

— Не по мне ягоды эти да грибы, — поморщился Баюн. Добавил мечтательно: — Молочка бы да каравая…

Посмеиваясь, Яснорада сказала:

— Вот только я без этих ягодок и грибов не прожила бы — голод бы замучил. А тебе все трын-трава. И подрос ты на целый аршин… на пол-аршина так точно.

— Правда? — Остановившись, Баюн ощупал пушистый живот. Спросил обеспокоенно: — Поправился, говоришь?

Яснорада с фырканьем закатила глаза.

— Не поправился, а вырос. А расти-то тебе с чего?

Баюн сосредоточенно хмурился, с подозрением оглядывая собственное тело — слова Яснорады его, верно, не убедили. Она же размышляла вслух:

— Я вот еще о чем думала. Как ты выжил в лесу своем, без молока да без караваев?

— Спал я, — неуверенно отозвался Баюн.

— Но когда люди спят, когда спит даже навья нечисть, им тоже нужна еда.

— К чему ты клонишь, Яснорадушка?

— Чужие истории тебя кормят, — наконец выдохнула она. — С тех пор, как навьи голоса с тобой говорить начали, ты не по дням, а по часам растешь. Вот я и подумала… Что если тебе в уши нашептывали истории, пока ты, словно Леший, сторожил свой лес? Вот отчего ты помнил, что такое Навь — голоса твои, соглядатаи, осведомители, тебе рассказали.

Глава восемнадцатая. Волшебные гусли

Та ночь, как понимал теперь Богдан, была переломной.

Однажды его одноклассник серьезно заболел — гриппом, кажется. В один из дней температура подскочила до сорока. Врач сказал: если эту ночь переживет — значит, выживет.

Что бы ни произошло с Богданом, ночь, когда его объял смертельный, промораживающий до костей холод, он тоже пережил. Беда в том, что проснувшись наутро (удивительно, что вообще уснул), он почувствовал в себе что-то странное. Что-то новое. Что-то чужое. Проблема в том, что это «что-то» не так-то просто было распознать. Объяснить — еще сложней.

За завтраком он был молчалив. Пришел Матвей — чуть раньше, как обычно. От яичницы отказался, от чая с печеньем не смог — тоже как обычно. С набитым ртом рассказывал маме Богдана о том, что сердце птицы во время полета бьется тысячу раз в минуту, волнистые попугайчики могут поворачивать голову на сто восемьдесят градусов, как совы, а красавцы снегири, кроме семян и ягод, едят пауков. В копилке знаний Матвея лежало с сотню фактов о птицах.

— Почему птицы? — с улыбкой спросила Екатерина Олеговна.

Матвей задумался, но совсем ненадолго.

— Они свободны. Вольны делать все, что захотят. Могут улететь хоть на край земли, хоть на Северный полюс. И увидеть то, чего никто не увидит.

— Но ведь ты не станешь птицей лишь оттого, что наблюдаешь за ними, — рассмеялась Екатерина Олеговна.

Заправила за ухо гладкую темную прядку и подлила в кружку Матвея кипяток.

— Зато я стану немного ближе к тем, кто умеет летать, — сказал он со смущенной улыбкой.

Богдан без особого энтузиазма ковырялся в тарелке. Аппетита не было. Внутри него — то ли в груди, то ли в желудке — будто что-то замерзло. Он ощущал это «что-то» острым осколком льда. От него, будто брошенного в Богдана Снежной Королевой, холод растекался по всему телу. И с каждым его вздохом внутри становилось все холодней. Будто осколок этот в нем пускал ветвистые хрустальные корни, а те становились венами, по которым вместо крови тек жидкий лед.

Богдан мотнул головой. Какая только чушь не придет в голову, когда мозг затуманен болезнью.

В конце концов, он не умирает. Холодно? Ну бывает. Вон, люди в тундре живут, работают на Северном полюсе. Им тоже холодно. Ничего, терпят, справляются. Да и самое страшное уже позади. Не умер тогда, когда на это были веские причины, и сейчас уж точно не умрет.

Подумаешь, холод!

Мысли сделали еще один виток, и так по кругу, повторяясь. Вздохнув, Богдан понял, что лишь пытается успокоить сам себя. Отложил вилку в сторону.

— Наелся? — удивилась мама.

В последнее время он всегда съедал завтраки, обеды и ужины подчистую. На тарелке ничего не оставлял. Будто пытался наверстать все после комы. Богдан кивнул. Даже просто держать вилку в окоченевших пальцах было непросто. Аппетит окончательно пропал.

Провожая его в школу, мама смотрела настороженно. Приложила руку ко лбу.

— Какой-то ты бледный…

Только Матвей ничего не замечал. Впрочем, Богдан удивился бы, будь все иначе.

Неестественный холод настойчиво отказывался покидать его тело. Это злило. Смиряться Богдан не собирался, но и сделать ничего не мог: ни горячий чай не помогал, ни обогреватель, включенный в комнате втайне от родителей, ни старомодная, еще бабушкина, грелка.

И мало ему было ощущения, будто он — живой мертвец, по чьему телу кровь уже не циркулирует, на него свалилась новая напасть.

Вернувшись со школы, Богдан бросил рюкзак у письменного стола. И оторопел, когда тень от рюкзака, сгустившаяся, налившаяся чернотой, будто соком, метнулась вправо. Там и застыла.

«Показалось», — с ледяным спокойствием подумал Богдан. А что еще оставалось? Иногда случалось, что на периферии зрения мелькнет черное пятно. Оглянешься — ничего. Просто обман зрения. Беда в том, что тень продолжала сидеть в углу комнаты. Неправильная какая-то. Нечеткая, размытая по краям. Она казалась даже не тенью, а кляксой или… черным пятном, о котором известно каждому близорукому человеку. Снимаешь очки или линзы, и очертания всех предметов в комнате расплываются. Детали стираются и остаются только пятна.

Богдан щурился, пытаясь разглядеть кляксу получше. Даже глаза протер. Пятно будто издевалось над ним — осталось прежним и исчезать не спешило. Он раздраженно выдохнул.

— Ну и сиди там.

Богдан принял душ, переоделся и пошел в Дом культуры. Гусли он оставлял там, в специальном шкафчике, который бдительная вахтерша Галина Никитишна всегда запирала на ключ.

Когда они жили в деревне, его увлечение особо никого не удивляло. Многие знали его дедушку, да и в местном ДК большинство — баянисты, аккордеонисты и гусляры, которые очень часто выступали на местных праздниках. Потом отец нашел хорошую работу в городе и уговорил их переехать. Маму в деревне больше ничего не держало, Богдан был слишком мелким, чтобы его мнение учитывали. Он потерял друзей, которых, наверное, все равно потерял бы — после школы или после института. Но любовь к гуслям осталась.

В городском ансамбле гусляров, к которому Богдан присоединился почти сразу после переезда, были и взрослые, и его сверстники. Худые, стеснительные пареньки. Их обижали. Часто. Местная гопота смеялась и над ним. Его тоже пытались обидеть. Пытались — потому что не позволял. Не раз и не два Богдан приходил домой с разбитыми костяшками, куда реже — с разбитой скулой или губой. Дедовский характер — мягкий, спокойный, он не унаследовал. Как мягко упрекала мама, весь пошел в отца — в детстве (а если еще честней, до того, как у него появилась семья) знатного задиру.