За краем поля

На краю горизонта, где цвета верха и низа смешивались плёнкой тухлого жирка, появилась тёмная точка. Большая, подозрительно округлая, она так стремительно приближалась, что взгляду, привычному к однообразию пейзажа, становилось практически больно от резкого несоответствия. Намётанный глаз различил крупное обрюзглое тело, толстые ноги и совершенно недружелюбные намеренья несущегося сквозь долину монстра. Приближающаяся фигура не прыгала рваными скачками, швыряемая упругой поверхностью, как то делали уносимые вдаль девчонки, а словно плыла над нею, не касаясь массивными конечностями. Чародею бы обрадоваться появлению на горизонте хоть какого живого существа, но Стасий понял, что ещё не настолько отчаялся.

Низкий, пронизывающий рёв (теперь-то уж Валент не сомневался в происхождении звука), что пробирал до косного мозга и прямо там начинал щедро сеять страх и отчаянье, предвестником гибели раздавался над холмами. Чародей подорвался с места и, чуть подпрыгивая, пополз прочь в тщетной надежде укрыться от страшного обитателя кровавого мира, но, случайно натолкнувшись на ногу товарища с поджатыми в бессилии пальцами, замер. Бросать единственный ориентир, хоть как-то связывающий его с родным миром было едва ли не страшнее. В глубокой растерянности Стасий сел, поджав к груди колени, обхватил руками голову и зажмурился. Бежать было некуда, пытаться спастись - бессмысленно, оставалось только молиться.

– Отец наш Всеблагой, - подрагивающим голосом зашептал артефактор, единственные слова молитвы, которые остались в памяти, - смилостивься Триликий. Пошли на нас свет, да отведи срань... отведи в общем...что там у всех отводится...

Слова воззвание не помогали - рык нарастал. Валент уже слышал, как гудит разрываемый бегущим монстром воздух, как хриплое дыхание, своё иль чужое, проникает в зажатые уши, как несётся из неведомой дали погребальное пение. Удар!

Нет, скорее то был толчок. Мощный, подбрасывающий высоко в воздух, бьющий резонансом по нервам, но всего лишь толчок. А когда волнение затихло и тело чуть дезориентированного артефактора распластало по упругой поверхности, сверху раздался хриплый, смутно знакомый голос преисполненный дикого восторга и ошеломляющего энтузиазма:

– А я что говорила! Мой братец точно молиться будет! Он кроме этой молитвы никакой и не знает, так что мы точно не промахнёмся. Спорим, он и эту-то запомнил исключительно потому, что в приходской школе без неё в столовую не пускали.

Стасий не поверил своим ушам и осторожно приоткрыл глаз, чтобы при первой же возможности снова прикинуться мёртвым, но натолкнулся на холодный оценивающий взгляд совершенно незнакомого мужчины.

– Ты слишком много говоришь.

Не будь молодой человек дезориентирован несостоявшейся гибелью от лап неизвестного монстра, непременно бы отшатнулся от незнакомца, так он был страшен. Чародей (а в этом не возникало ни малейших сомнений) лежал на самом краю причудливого уступа и, казалось, совершенно не переживал по поводу происходящего. От незнакомого чернокнижника, ужасно напугавшего Стасия ещё там на поляне, в этом странном человеке остался лишь плащ, чуть обгоревший по самому краю, но подозрительно чистый, словно только что выглаженный. За исключением его, худой светловолосый мужчина был с головы до ног покрыт порезами, кровью и странной серовато-алой субстанцией, шевелящейся, словно разумный организм. Его легче было принять за кишащий паразитами труп, если бы не цепкий, какой-то особенно жестокий взгляд, вглядывающийся в самые потаённые уголки разума.

– А ты для умирающего слишком много командуешь!
– фыркнула Алеандр.

Незнакомый чародей, решив что-то для себя, отвёл, наконец, взгляд, и Стасий смог посмотреть на сестру. Лучше бы он этого не делал. Он готов был увидеть наспех перетянутые раны, грязь, вырванные волосы (это вполне укладывалось в его представления об излишне шебутной сестрёнке), но никак не дикую смесь алого и пронзительно синего. Яркость красок заслоняла от восприятия любые черты, и словно поглощала под собой человека. Перед ним двигался человек, но что это за человек, не зная заранее догадаться было невозможно. Такие изменения пугали. Артефактор только сейчас осознал, что возвращения исчезнувших девчонок опасался ничуть не меньше их окончательного исчезновения, потому что интуитивно понимал, что прежними они уже не будут.

– Жаль, что со мной нет моих зелий!
– игнорируя странность сложившейся ситуации, радостно щебетала девица, пребывая в самом благостном расположении духа, какое только возможно у неё наблюдать.
– Ничего! Я и без зелий смогу справиться. Полагаю, ты до сих пор не умер, только потому, что здесь Межмирье и наверняка совершенно другие законы смерти. Мне вот, например, когда мы плыли через кровавую реку, на мгновение тоже показалось, что я умерла и потом ещё, когда эти здоровяки на тебя орали, а потом ничего. Даже бодрее стала. Так что даже не думай расслабляться! Ты можешь умереть от ран, как только мы вернёмся обратно. Нужно этого не допустить любой ценой! Знаешь, за то время, что мы ехали, у меня появилось несколько потрясающих теорий относительно способов лечения. Понятия не имею, сработают ли они, но у тебя просто нет выбора, так что расслабься и принимай высококвалифицированное лечение.

Говоря так, Алеандр целеустремлённо подползла к страшному человеку, словно недавно получила справку о собственном бессмертии. Под удивлённым взглядом брата и недовольным чернокнижника, девушка принялась осматривать пациента с воодушевлённой дотошностью. Со стороны казалось, что именно она эти раны и нанесла: так любовно и внимательно каждую изучали, вытаскивали обрывки ткани и мелкий сор. Специально довести человека до такого состояния травница не могла, в этом Стасий был уверен, но именно это больше всего и настораживало. Упаси нас Триликий от подобных случайностей!

– Думаю, для начала нужно вытянуть из тебя эту дрянь. Не знаю, что это за штука, но больше всего смахивает на паразита и наверняка, с аппетитом обжирает то, что ещё осталось, ещё и яд в кровь впрыскивает, чтоб ты боли не чувствовал.

Алеандр смело, хоть и не без брезгливости сунулась к ближайшему кому копошащейся массы, но её руку жёстко перехватили.

– Ты знаешь, для чего они предназначены?
– поинтересовался мужчина, не выпуская из захвата чужой конечности.

– Я должна помочь!
– возмутилась девушка и попыталась высвободить кисть, впрочем, без особого успеха.

– Думать надо, кому и зачем помогаешь, - жёстко проговорил чародей, но понимая, что энтузиазма девице это не убавит, холодно пояснил: - Это живая материя. Та немногая материя, что есть здесь. Она абсолютно нейтральна и может принимать любую форму.

– То есть, - Эл заворожённо потыкала свободными от гипса кончиками пальцев в большой ком, затягивающий половину лица чернокнижника, - на поверхности это впитается человеческим телом и станет его плотью?

– Или разорвёт на части, - кривовато ухмыльнулся чернокнижник и, удостоверившись, что залечивать его никто не собирается, разжал руку.

Поражённая совершенно новыми перспективами врачевания, Алеандр отползла в сторонку и серьёзно задумалась над вариантами применения иномирной массы и сложностями с её добычей в удобных для общественного использования масштабах. Зная, что характер сестрице достался от маменьки, и надолго её спокойствия не хватит, Стасий поспешил воспользоваться затишьем.

– А куда ты Танку дела?
– спросил он, глядя при этом на покрытого "живой материей", как гнилью, человека.

Травница раздражённо фыркнула и попыталась произвести какой-то жест руками, но из-за гипса он сильно напомнил гильотину, чем разозлил девицу лишь сильнее.

– А действительно, куда?
– невинно уточнил раненный, настолько невинно, что даже Стасий уловил в его словах жестокую издёвку.

Алеандр обиженно поджала губы, словно выбирая между горькими слезами печали и отменной руганью бывалого вояки, но встретившись взглядом с чернокнижником, поубавила драматизма. Хотелось встать в продуманную, соответствующую обстановке позу, трагично заломить руку и, подключая всё имеющееся красноречие, толкнуть проникновенную речь минут на тридцать. О том, что жертва эта была благородна и неизбежна, что кем-то всегда приходится поступаться ради великой цели; что, по сути, второстепенные персонажи для того и созданы, чтоб в нужный момент покинуть сцену и не мешать складывающейся картине; что при возможности павших бойцов обязательно помянут, как героев; что волноваться по такому поводу сейчас вообще не целесообразно. Однако девушка смолчала: что-то подсказывало ей, что присутствующие здесь мужчины ещё не готовы к принятию суровой правды этого мира.