За полвека

13.

Всё в разум свой мы с жадностью вберём:

Опаловых закатов наважденье,

Полярный отсвет, и миров рожденье,

И тихий голос хвои под дождём,

И все слова на языке людском:

Шамана ли камчатского моленье,

Или гриотов сенегальских пенье,

Строку Сафо и Джойса толстый том…

Куда, какие звёзды нас ведут?

Откуда мы, и для чего мы — тут?

Чтоб под корой бунтующие соки

Гудели в ритмах мысли и весны!

Когда переплетутся с явью сны —

Всё превратится в кованые строки!

14.

Всё превратится в кованые строки.

Не зря Гефест органы смастерил:

У Аполлона не хватило б сил

Озвучить век столь гулкий и жестокий.

Не нам перечислять его пороки,

Но нам не сосчитать его могил.

Мы так же были в нём, как в нас он был.

Мы всем близки и всюду одиноки.

В нас — тьма и свет. В нас — Люцифер и Бог.

В нас повстречавшись, Запад и Восток

Существованье начинают снова:

Едина плоть — земля и океан.

Одну страну сменив на сотню стран,

От ног мы отрясаем прах былого.

15.

От ног мы отрясаем прах былого,

И первого свидания не длим,

Иначе всех проглотит "Третий Рим",

И память не сумеет влиться в слово.

Мы всюду дома. Только б на Земле

Нам не грозил цепями призрак дома.

И верою в самих себя ведомы,

Ни свету мы не отданы, ни мгле.

Пускай рядят хоть в шутовской колпак —

Пророк, а не беглец — наш каждый шаг.

Что под ногой? Пустыни сон глубокий?

Листва, присоленная ноябрём?

Всё в разум свой мы с жадностью вберём,

Всё превратится в кованые строки.

Петербург, Вена, Рим, 12–23 апреля 1973 г.

57.

В окна мне глядят Юпитер и Париж.

Где-то там — ночная питерская тишь.

А в Воронеже — вороны на крестах,

У них чёрные короны на хвостах.

И растаяло созвездье Гончих Псов,

И пластается туман из-за лесов,

Где молчит, как берендеева страна,

Вольной Вологды белёсая стена.

А за ней — морозцем тронутая ширь,

Там затерян Ферапонтов монастырь,

Там над озером, где низкая трава,

Тают в воздухе неспетые слова,

Цвет лазурный не отдавшие зиме —

Дионисиевы фрески в полутьме.

Там, в приделе, за безлюдный этот край

Заступись ты, Мирликийский Николай,

За осенний, за желтеющий рассвет…

Помяни, что мне туда дороги нет,

Помяни, что в граде Китеже живу,

Только воду осязаю, не траву,

Помяни, что я молился за леса

И над озером тугие паруса,

Ты, взлетающий в подкупольную высь,

За меня, святой Никола, помолись…

Париж, 29 сенября, 1973 г

58–59.

ДВЕ БАЛЛАДЫ

1.

Е. Г. Эткинду

Несложно дверь сорвать с петель,

Труднее — подобрать отмычку,

Сменить привычку на привычку,

Поверить, не впадая в хмель,

Что тянется ещё апрель,

Что август не поводит бровью…

Что ж, продолжай, зови любовью,

Качай пустую колыбель.

А ты? Давно уж сел на мель

И чиркаешь сырые спички,

На службу ходишь по привычке,

И тянешь ту же канитель

И всё надеешься досель:

А может, что-то не истлело?

Тащи своё пустое тело,

Качай пустую колыбель!

Там, где летел на клевер шмель,

Кустарник трактором изранен,

И в алюминиевом тумане

Давно не трель слышна, а дрель…

Ольшаник забивает ель,

Шакалам уступают волки.

Мости никчёмные просёлки,

Качай пустую колыбель…

Кого за тридевять земель

Ласкаешь ты, слепая Лия?

Мы — далеко… Не спи, Россия,

Качай пустую колыбель!

2.

В. В. Вейдле

Шоссе пестрит как черновик,

Мотоциклист мелькнёт размыто,

И рыжим пластиком прикрыта

Физиономия-балык.

Лиловых выхлопов парик…

Но что там, — стрижено ли, брито?

Он за рулём, или Лолита?

Мотоциклетный шлем безлик.

Свирепый двухколёсный бык

Рога в закат воткнёт, как пики,

И тонут в мёртвом, злобном рыке

Мольбы вечерних базилик.

Стекло швырнёт мгновенный блик,

И окна станут множить блики…

Столбы, дорога, век, — безлики,

Мотоциклетный шлем безлик.

А мы как прежде — чик-чирик,

Сидим в своей стеклянной Трое,

Но будет действие второе,

И Шлиман сроет Гиссарлык;

Раскопщики подымут крик,

Когда он что-то там отроет —

Ахиллов шлем? Да нет, пустое:

Мотоциклетный шлем безлик…

Что тут поделаешь, старик?

Ты ошибёшься непременно,

Ну, кто Парис, а кто Елена?

Мотоциклетный шлем безлик.

60.