Запертый 2

Во мне что-то сжалось… что-то противное и мерзкое, намертво сковавшее мою волю. Я отвернулся от дышащего холодом люка, вгляделся в подсвеченный фонарным светом коридор, ведущий прочь отсюда — туда наверх, где меня наверняка ждут остатки еще горячего вкусного свекольника, где меня снова похвалит Дуглас Якобс и выдаст талоны, на которые я наберу много отличной жратвы, которая позволит мне провести взаперти двое суток, читая архивные папки. Какого хрена ты тут валяешься, Амос? Поднимай жопу и давай наверх! Ты уже доказал все, что хотел. Пора домой!

— Пора домой — прошептал я, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы облегченной трусливой радости, а в глотке формирует противный комок отвращение к себе — Пора домой…

Лицо отца…

Я вспомнил лицо молодого отца — когда он еще не сделал меня, когда он еще состоял в подразделении Фольк. Его спокойное уверенное в себе лицо, прямой и чуть угрюмый взгляд… Внешне этот ублюдок так сильно был похож на меня нынешнего — но только внешне. У него внутри стальной стержень, а у меня закостеневшая палка говна… И не зря он смотрит с фотографии с таким потаенным презрением — ведь он видит своего трусливого сынка…

— С-сука! — выдохнул я и резко дернулся в сторону — в сторону противоположную от выхода.

Голова ухнула в люк, я оттолкнулся рукой и скользнул в горловину люка целиком. Замершее тело пошло вниз с неторопливой медлительностью, изо рта вырывались мелкие пузыри, щекоча щеки, скользя по вискам и уходя вверх к свету. А я погружался все ниже и не дрогнул, когда вдруг потухла горящая у меня на лбу звезда фонаря. Я не дрогнул. Да внутри что-то сократилось от ужаса, ребра снова закостенели, но я продолжил медленно погружаться, удерживая перед мысленным взглядом немало ухмыляющихся лиц — суки из Шестицветика, хари Тенка и Пелле, искаженную яростью морду Сержа Бугрова, а в центр этого адского для меня коллажа плавало спокойное молодое лицо отца с фотографии, смотрящего с презрением на порожденное им трусливое дерьмо. Тони, гребаный Анус! Утони в этой цистерне сам или утопи в ней свой гребаный страх! Уж лучше захлебнуться и сдохнуть, чем доказать этим ублюдкам, что я просто никчемный кусок говна!

Тони, Амос, тони! Тони!

Я потерял счет времени. Мысли исчезли. Я просто продолжал выпускать пузыри и опускаться все ниже. И не сразу ощутил, как мои расслабленные руки коснулись чего-то склизкого и твердого одновременно. Мое падение во тьму остановилось. Ноги последними коснулись все того же препятствия, остановившего мой путь и понадобилось еще некоторое время, чтобы понять — я достиг дна.

Достиг дна цистерны и дна своего страха…

Да там и остался, зависнув над клубящейся перед моей лицом бурой мутью, возможно впервые за столетия поднимающейся со дна всеми забытой и никому ненужной цистерны. Пусть люк наверху досматривали четверть века назад, но я уверен, что сюда никто не спускался с самого момента постройки цистерны. Просто незачем было.

Я не шевелился.

Я смотрел и видел, как сквозь рассеивающуюся муть становит видно бетонное дно, как начинают снова опадать ленивые хлопья грязи, словно знающие, что скоро я уберусь отсюда навсегда и они снова погрузятся в темную спячку.

Я не шевелился.

В груди что-то ворохнулось, вспыхнула и загорелась первая жгучая искорка боли удушья, чтобы резко превратится в бушующее пламя, начавшее выжигать дрожащие пустые легкие. И я наконец ожил, шевельнулся, но не рванулся вверх, нет. Я уже ничего не боялся, будто страх выгорел у меня в груди вместе с последними молекулами кислорода в корчащихся в агонии мешках легких.

Я вдруг перестал страшиться смерти, глядя, как перед глазами все крутятся и крутятся хлопья всеми забытой грязи, что так была похожа на нас — на никому нахрен ненужных сурверов, живущих в подземной кладовке и мнящих себя кем-то важным, придумавших свои дешевые традиции и вонючую говно-религию Экспульсо. Но на самом деле мы ведь не более чем те самые хлопья склизкой бесполезной грязи…

Шевельнувшись, я без всякой спешки вытащил из-за пояса шорт отвертку, мягко уронил ее на дно емкости и только затем оттолкнулся ногами и пошел вверх, не сводя глаз с прекрасно видимого люка. На самом деле я поднимался внутри зыбкого светового столба, что становился ярче с каждым метром. Сначала боль утихла в ушах, а когда я пробил лицом водную пленку и сделал большой жадный вдох, она исчезла и в груди, хотя еще какое-то время я ощущал там колотье. Но мне было плевать. Держась одной рукой за край люка, я по горло находился в холодной воде и не думал вообще ни о чем. Вот прямо абсолютно. А если и были какие-то мысли, то до моего сознания они просто не доходили. Выбрался я едва-едва и проделал это не из страха, а чисто из здорового инстинкта самосохранения, понявшего, что еще чуток и я просто не смогу пошевелиться. Не знаю сколько времени я провалялся на полу, наслаждаясь теплом затхлого воздуха и ощущая, как неохотно холод покидает мое тело. А когда я наконец снова начал мыслить, когда зашевелился и перевалился на бок, затрясшись в запоздалой попытке согреться, то первое что пришло мне на ум — как же мне сейчас хорошо… так хорошо, как никогда еще в жизни не было… И немалая часть этого чистого незамутненного удовольствия была порождена максимально простым и ничем не отягощенным пониманием — мне придется еще раз нырнуть на самое дно цистерны, чтобы вернуть себе оставленную там отвертку. И это кайф… просто кайф…

В цистерну я опускался еще трижды — до самого дна, оставаясь там в неподвижности и с неослабевающим удовольствием ощущая, как под кожу медленно проникает волна воздуха, как в легких скапливается раскаленный углекислый газ…

Отвертку я забрал. И не забыл поставить люк на место и хорошенько его завинтить, проведя напоследок пальцами по звездной гравировке Россогора. А уходя, я улыбался, понимая, что только что невзначай открыл для себя еще одну свою страсть — долгие погружения в темную ледяную воду. Правда, пока что они не были настолько долгими, как хотелось бы, но я был полон решимости увеличить количество секунд, а затем и минут к большему.

* * *

Я разбудил его и заспанный мужчина, испуганно вздрогнув, оторвал тяжелую голову от углового стола. Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и понять, кто и для чего прервал его краткий сон.

А как же «сурвер не должен пренебрегать возложенными обязанностями?»

Испустив долгий зевок, бригадир вгляделся в мое лицо и с легкой заторможенностью поинтересовался:

— Ты там… спал, что ли?

— Спал? — я удивленно моргнул, никак не ожидав такого предположения, да еще и от только что разбуженного мной человека.

— Да уж больно ты бодр и свеж — пояснил бригадир с еще одним зевком и махнул рукой с испачканными чернилами и облепленными чешуей пальцами — Не обращай внимания. Просто на фоне сдающих работу сонных доходяг ты прямо живенький. Глаза блестят, движения резкие…

— Живенький — повторил я и пожал плечами — Ну… я не спал.

Я не собирался лгать. И не собирался ничего выдумывать.

— Да я и не обвиняю, даже если ты там и закемарил чуток — нашарив в ящике стола что-то, он вытащил свернутый пополам лист зеленоватой бумаги и протянул мне — Вот держи. Только что пришло из Якобстауна. Это тебе разовый, но большой рабочий контракт, если возьмешься.

— Рабочий контракт? — я не торопился принимать завивший в воздухе лист бумаги.

— Прямиком от самого мистера Дугласа Якобса — дополнил бригадир и это решило дело.

Бумагу я взял. Развернув, пробежался по тексту от начала до конца, снова перечитал и не сдержал короткого смешка. Дуглас Якобс предлагал мне столько ненормированных ночных смен, сколько я смогу взять. Смены в любом удобном для меня графике, контракт долгосрочный, с регулярной сдачей результатов технику Дино Якобсу, отвечающему за «нижние» помещения всего Тэмпло Дель Дорадо. Оплата двадцать динеро за смену, плюс горячее питание и питье.

— Берешься? — голос бригадира был полон сонного равнодушия — Что ответить?

— Берусь — кивнул я.

Хотел добавить, что приступлю следующей же ночью, но передумал тратить слова на того, кому все равно глубоко плевать.

— А здесь под нами ты закончил? — на этот раз в его глазах плеснулся искренний интерес.

— Закончил — подтвердил я, доставая из сумки схему с пометками — Вот тут отмечены течи и прочее, требующее ремонта.

— Одному лентяю голову уже оторвали, а теперь и остальным достанется — без всякой злости константировал бригадир — Но я о другом спросить хотел. Там как?