Запертый 2
Шрифт:
— Ну пошли уж… нхр-р-р-а-а!… — говоря это, он смотрел по сторонам с такой пугливой брезгливостью, что я окончательно убедился — он впервые в подобном месте. Белоручка. Белоножка.
И теперь понятно, почему он решил, что такого количества протечек просто не может быть — потому что никогда не видел в живую настоящие трубы — большие, старые, дрожащие от бурлящих в них жидкостей и могущие годами не давать о себе знать, а затем разом лопнуть в нескольких местах сразу. А те трубы, что там наверху, чистенькие, выкрашенные, не такие толстые… это все ненастоящее.
Я молча указал рукой и зашагал вправо, ориентируясь висящей на шее пластиковой схеме. К ней был подвешен химический карандаш, постукивающий
— Со мной так разговаривать больше не смей! А когда поднимемся наверху — публично извинишься передо мной! Чтобы все слышали! Понял, мальчишка?!
Я покосился на спокойно наблюдающего за нами молчаливого охранника. После чего посмотрел прямо в световое марево перед собой и ответил:
— Нет, не понял. Фонарь убери — слепишь.
Луч не убрался с моего лица, а в голосе Маккоя добавилось визгливых злобных ноток, прежде сдерживаемых, но теперь прорвавшихся:
— Нхр-р-р-а-а! Кем ты себя возомнил?! Подумаешь — герой! Ты просто захлопнул решетку, а не убил тварь! Ты просто нашел кучу дырок в старых трубах, а не залатал их! А я — заслуженный специалист с достойным образованием и большим рабочим опытом! Я босс! Моя работа действительно важна — и для рода Якобс и для Хуракана! А ты кто такой? Чистильщик? — он уже кричал и эхо его слов уносилось в далекий тоннель.
Меня где-то там в подсознании посетила зябкая мысль, что если тут есть какие-нибудь твари — вот сейчас они точно нас услышали. А он продолжал что-то орать про то, какой он важный и достойный, про то какой я никчемный и черти что о себе возомнивший.
И тут я внезапно понял… меня просто осенило, и я не сумел сдержаться, растянув губы в усмешке:
— До меня дошло… Холисурв!.. Да ты ведь просто завидуешь мне!
У меня все как-то разом само собой сложилось в ушибленной голое. То, как Илий Маккой ходит, как держит голову, как жестикулирует и даже его манера говорить — это все я видел уже много раз у другого человека. Это полная калька с Дугласа Якобса. Маккой копирует его во всем. Еще четверть часа назад мы, делая вид, что забыли о конфликте, собирались спускаться и Дуглас был там, беседуя, проверяя какие-то документы, ему то и дело отвечал Маккой и вот тогда-то мне и почудилось, что в глазах двоится — слишком уж одинаково они звучали и выглядели, хотя внешне были совсем непохожи. Да даже то, как льстиво Всхрюк улыбался Дугласу, как жадно заглядывал ему в глаза…
— Ты просто завидуешь мне — повторил я и, коротко рассмеявшись, шагнул в сторону и пошел дальше по коридору — А еще злишься, потому что папочка Дуглас перестал хвалить любимого сыночка и то и дело вспоминает имя совсем чужого гадкого сурвера, да, малыш? Ой как тебе завидно и обидно… а противный сурвер продолжает досаждать… да? Взял да аж сюда явился наглая морда, да еще и нагрубил при всех большому важному Всхрюку… утю-тю…
Охренеть…
Откуда в моей голове эти злые насмешливые слова, что так быстро складываются в колющие и режущие душу предложения? Я ведь не такой… я совсем не такой…
— Ты-ы-ы! — перекосив лицо, он сначала замахнулся, затем чуть повернулся ко мне и ударил.
Я даже не шевельнулся, видя и понимая, что ударить он не сможет. Слишком уж близко он к стене. И я не ошибся — кулак Всхрюка зацепил железную сетчатую обертку вороха мелких пластиковых труб, что уходили наверх. В свое время сетку крепили проволочными скрутками — дешево, сердито и навечно, вполне в духе сурверов. На одну из таких обрезанных, но все еще торчащих скруток он угодил кулаком. Я будто в замедленной съемке смотрел,
как его рука налетает на торчащую скрутку, как морщится еще целая кожа в месте соприкосновения, а затем наконец рвется, как появляется и удлиняется темная, но еще не кровоточащая борозда. Странно хекнув, он отпрянул в сторону, ошарашенно глянул на все еще сжатый кулак и в этот момент очнувшаяся кровь рванула на выход, выступив сначала каплями, а затем уже полив обильной струей.Я покосился на скрутку, с которой свисал лоскуток кожи. Глубоко же он себе руку пробороздил. Скорей всего до кости. А бинта или пластыря у меня при себе нет. Раньше я много чего таскал, но потом все кончилось, а в серьезных случаях мои ссадины и раны спонсировал бинтами и мазью бригадир Раджеш Паттари. И ведь раньше я ему за это был благодарен, а теперь понимаю, что он обязан был это делать, равно как и предоставлять отгул — чего он не делал никогда. Я продолжал пахать с перебинтованными руками, изнемогая от боли, но боясь голос подать.
А этот промолчит, интересно?
И чего он так замер?
— Кровь! — удивительно тонким голоском пискнул Маккой, неотрывно глядя на раненую руку — Кровь! Нхр-р-р-а-а! Нхр-р-р-а-а! КРО-О-О-О-ВЬ! Нхр-р-р-а-а! Нхр-р-р-а-а! — запрокинув голову, он издал долгий, очень долгий визг животного.
Невольно вспомнилось прочитанное в какой-то книги выражение: орет как резаная свинья.
Но особенно меня впечатлило изумленное выражение лица уже совсем не невозмутимого охранника.
— Нхр-р-р-а-а! Нхр-р-р-а-а! Убил меня! Убил! — белый как мертвец Маккой рванул к лестнице и с гулом металла начал по ней подниматься, раскачиваясь, хватаясь за перекладины только целой рукой, а другую держа на отлете.
Поднявшись на метра два, в очередной замах он промахнулся мимо перекладины, схватил лишь воздух и с приглушенным визгом полетел спиной вниз. Охранник попытался подскочить и поймать, но зацепился плечом за те же скрутки, затрещала ткань комбинезона. Я сам не понял, как оказался рядом, тело среагировало само, и я успел схватить его голову и удержать, а вот его спина и задница с силой приземлились на мокрый пол. Так мы и замерли — он задницей в луже, задранные ноги на перекладинах, руки дрожат на полу, а голова зажата у меня в ладонях, не дотянувшись затылком до бетона буквально пару сантиметров. А ведь его потная башка едва не выскользнула из моей хватки… Аккуратно опустив на пол важный рабочий орган босса Маккоя с едва не расплескавшимся о бетон опытным содержимым, я выпрямился и отступил до того, как метнувшийся охранник оттолкнет меня. Склонившись над затихшим Всхрюком, охранник тряхнул его, направил мощный луч фонаря в лицо.
— Мистер Маккой! Мистер Маккой!
Со своей позиции я увидел, как посеревшие губы Всхрюка вяло шевельнулись и едва сумел услышать его ставший тихим-тихим голос:
— Подними меня отсюда, Томми. Убери меня отсюда…
Он больше не хрюкал. Не визжал. Просто лежал и смотрел вверх на светлый зев открытого люка.
— Убери меня отсюда, Томми — повторил Всхрюк — Пожалуйста…
Охранник засуетился, схватил за плечи, начал приподнимать начальника, а я запрокинул голову к потолку и тихо прошептал:
— Дерьм-о-о-о-о…
Если меня и услышали, то мне было плевать.
А еще я только что понял, почему мне стало так часто «везти» с нарыванием на ненужные конфликты. Ответ лежал на поверхности — я просто перестал терпеть проявление ко мне грубости и наглости. Я перестал глотать, начав принимать дерьмо не глоткой, а злобно сжатыми и оскаленными зубами.
Вот и результат…
С частым звоном ловко спустивший по лестнице Дуглас Якобс был в сопровождении того же охранника с тем же фонарем. Оглядевшись, он буднично кивнул мне: