Жена мертвеца

– Это супротив закона Божьего... – сказал Григорий, по-быстрому, опуская глаза. – и физического, потому и не работает ни хрена.

Уши словно загорелись огнём. Между ушей пошёл ехидно хихикать призрак.

– Ладно, юнгхерр, хорош вокруг да около, признавайся, к кому залез в этот раз? Кого старому Паулю завтра утешать за кружкой придётся?

– Ну, так уж и утешать... И вообще, пора и забыть – я уж и сам забыл, как давно сюда к вам в последний раз лазил. Ладно... тут Григорий замялся, почесал в затылке, постаравшись изобразить смущение.

Старый ландскнехт усмехнулся, смочив в пиве густые усы.

– Есть тут одна. Красивая, что мечта прямо...

«Чего»? – колокольчиком прозвенел Катькин голос между ушей.

«Не вру, Кать. Правда», – улыбнулся сам про себя Григорий и быстро продолжил:

– Как увидел – так себя забыл, что только имя узнать и догадался...

– Догадливый ты у нас юнгхерр... Тут «красивых что мечта прямо» – пять курсов и ведьмовской ковен. С кафедры-то хоть какой?

Вот тут Григорий задумался. На мгновение, потом с трудом удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу и не обозвать себя вслух идиотом. Катька говорила, что сукно получила в премию за перевод, значит, либо кафедра у неё была языковая, либо литературная. Но западные еретики в языках немощны, в восточных и южных – особенно. Будь языковая – у Катьки вся комната была бы в учебниках арабского и фарси. Значит, литературная, «младшего барчука» Колычева, но тот говорил, что не знает убитую. Интересно девки научные пляшут...

Подумал Григорий, ответил – почти наобум, испытывая догадку на прочность:

– С литературной...

Увидел, как густые брови Пауля Мюллера сходятся, услышал, как глухо брякнула дубовая кружка о стойку. Потом и сама стойка отодвинулась, вышла, скрипя из пазов. Противный звук. И рука у майнхерра Пауля тяжёлая.

– Та-ак... А ну-ка, юнгхерр, зайди-ка сюда, bitte.

Звон в ушах, резкий, сорвавшийся на крещендо, беззвучный Катин крик: «Осторожно!» Глухой «бум» удара, пролетевшего мимо плеча – и всё в один миг, один короткий удар сорвавшегося вскачь сердца. Григорий по-кошачьи зашипела, извернулся, пропустив удар мимо себя. Тяжёлый, как гиря кулак майнхерра Мюллера пролетел мимо.

– Дядко Пауль, ты что, охренел? – рявкнул Григорий, отшатнулся, разрывая дистанцию.

Старый ландскнехт не ответил. Демонстративно снял и отбросил в сторону пояс с мечом-кошкодёром. Поднял тяжёлые, в узлах костяшек, перевитые синими венами кулаки. Гришка дёрнул лицом, по волчьи оскалился, шагнул навстречу.

Сшиблись посреди коридора – слепого и тёмного, тусклый свет плясал по стенам, изгибаясь – ложился полосами на сжатые кулаки и злые, перекошенные злостью и яростью лица. Пауль шагнул беззвучно, ударил – с маху, двойкой, выбросив вперёд кулаки – тяжёлые, как кузнечные молоты. Григорий отвёл один, второй скользнул, на мгновение опалив плечо болью. Ударил в ответ. Катькин голос между ушей – зазвенел, забился певчей испуганной птицей. Кровь на губах, холодная, беззвучная ярость. Встречный удар, с маха – Майер принял его на сложённые кулаки, но не выдержал, пошатнулся.

«Ага», – подумал мельком Григорий. Рванулся вперёд, норовя ударить с двух рук, сбить потерявшего равновесие Майера. Ошибка! Выброшенную вперёд руку поймали, сжали в пальцах, словно в тисках, потом также, тисками, сдавило левое, по неосторожности подставленное плечо. Потом мир закружился – на мгновенье, взорвавшиеся резкой болью в спине. Гришкой просто и незатейливо ударили в стену, лицо Мюллера вдруг оказалось очень близко к его лицу.

– Слушай меня, юнгхерр... Слушай внимательно старого Пауля Мюллера. На литературном сейчас только одна баба, и ты её не тронешь, кобель. Забудь. Или женись. Честно женись, без твоих обычных хвостом да за реку...

– Да я и женился бы, дядя Пауль, – проговорил Григорий, медленно.

Почувствовал, как ослабела чужая хватка, рванулся, с маху – сбросил чужие руки с себя. Старый Пауль отлетел, в свой черёд, ударившись спиной в стену. Гулко, аж посыпалась известь – дождём. Григорий встряхнулся, проговорил – медленно, глядя прямо в глаза.

– Я бы женился, дядя Пауль, да не могу. Убили её. Ночью, ножом в спину зарезали...

Беззвучный голос в ушах вновь зазвенел, взвился было без слов, потом зазвенел, мурлыкнул тихо, задумчиво. Григорий встряхнулся, с усилием разжал кулаки. Пауль вскочил – как молодой, одним толчком, резко. Заговорил – быстро, его лохматая белая борода заходила вверх-вниз, задёргалась – мелко:

– Чего? Кто? Main Gott, скажи – кто, юнгхерр!

– Не знаю, – честно пожал плечами Григорий. – Бегаю вот кругами, ищу как собака легавая... Думал, поможешь... поможете, майнхерр Пауль.

– Так... – Пауль Мюллер, дёрнул себя за бороду.

Лицо его стянулось, стало острым, как лезвие. Старый ландскнехт отряхнулся, выпрямился, пошёл говорить. Коротко, по-военному чётко. Задал пару наводящих вопросов. Дальше поведал о том, что в тот день в университете всё чисто было. И тихо. В ночь тоже. Ну не совсем тихо, как Полуночницу колокола отзвонили, где-то ближе к середине третьей ночной стражи мамонт у звериных разгулялся непонятно с чего. Но это мамонт, в звериные дела Пауль Мюллер не лез, да и аллеманы с мамонтами традиционно не ладят. Традиционно, да, с тех времён, как аллеманский Арнаульф Безумный немного не поладил с Фёдором-царём… Вот тут Григорий охренел на миг – назвать Великий западный поход «немного не поладили» – это било по голове сильней пудовых кулаков бывшего ландскнехта. Но это дело прошлое, а в день убийства у людей была тишина. Хорошая такая тишина, жалко...

Потом о литературной кафедре. Традиционно «пустой» – то есть волшебства и магии на выходе не дающей. Поэтому вечно крайней, когда на учёных советах доходит дело до царской казны или людей. Как война началась – с людьми там совсем шайзе стало, ему лично, Паулю Мюллеру, боярича Колычева было даже жалко порой. Работало, включая боярича, там пятеро. Одна ещё перед войной куда-то уехала, двоих на языковую перевели – сказали, людей нехватка. Остался боярич Колычев да помощник его... А вот работы им крепко добавилось, им в библиотеке целый этаж под книгохранилище выделили, заперли, да что-то возют туда. На закрытых возах, а что конкретно – Пауль Мюллер не знает. Нарушений по благочинию не было, а лезть без причины в боярские или волшебные дела он ещё с юности был крепко отучен. А вот Катрин... Катерина то есть, как раз там работала. Тихая была, ходила – оттуда, туда и до дома, в заречную слободу. Когда через мост, дорогой, а порою, когда до ночи задерживалась – через реку напрямик, на соме. Сам же Пауль и показал пожалев. В полдень она часто забегала к нему, пообедать да поздороваться. Так, ничего особенного, только глаза... Глаза у неё были – у нас про такое говорят, мол, ангел коснулся...

«Какой Ангел?» – прозвенел в ушах чистый и тихий звон.

– Чего? – спросил Григорий, эхом, в тон призрачному, звенящему меж ушей голосу.

– Ну у нас говорят такое... Про людей, видевших некое... шайзе, ну скажем так. И крепко шайзе этим покалеченным. И так в последнее время что-то крепко задумчивая была. А тут ты, юнгхерр кобель. Я как тебя увидел – испугался, что её через кобельство твоё потом из реки вытаскивать придётся. Ну, извиняй... – проговорил Пауль.

Потом они на пару с Гришкой крепко задумались, оба, дружно теребя лохматые бороды. Чёрную и короткую – у одного, длинную, седую, лохматую – у другого. Григорий сообразил первым, спросил про Сеньку Дурова, целовальника: какого лешего, мол, этот крутится здесь. Получил снова облом – по университету целовальник крутился долго, но без видимой причины. Во всяком случае, без видимой его, Пауля Мюллера старыми глазами. Катерины избегал. Один раз – вообще в кустах садовых прятался, напоровшись на неё во дворе. Хотя... Видел за кружкой пива, как он болтал в саду с мэтром Теодором, помощником боярина Павла Колычева. Впрочем, болтать не грех по нынешним временам. Если не о царице и матерно, но такого Пауль Мюллер не слышал. В отчаянье Григорий вспомнил и спросил его про кинжал. Не видел ли у кого на поясе клинок с узким лезвием. Облом снова – старый ландскнехт лишь удивился, надевая обратно на пояс свой меч. Усмехнулся, поднял кустистые брови, протянул

– Да вы, молодые тут все с зубочистками ходите...

«Ну да, – сказал сам себе Гришка, смерив глазами массивную фигуру старого Пауля, – на фоне его боевого цвайхандера или хотя бы кошкодёра, висящего сейчас на поясе у минхерра Мюллера – любой нож зубочисткой покажется».

А минхерр Пауль пожал плечами и сказал:

– Очень помочь хочется, а особливо того, с ножом в реке утопить. Но больше ничем не пока не могу. Ну разве что пистоль на время одолжить. Нюренбергский, с хитрым кремнёвым замком, удобным для допроса с пристрастием, – потом оправил дублет, отряхнул в руках и натянул алую беретку на седые волосы и ушёл. Сказав напоследок: – Женился бы, говоришь? Э-эх, даже жаль, юнгхерр.

Григорий встряхнулся, оглядел тёмный и глухой угол меж белёными стенами. Нашёл в углу бочку, полную стоячей воды, потянулся, ополоснул лицо. В зеркале воды тенью мелькнул Катькин профиль, между ушей, эхом прозвенел чистый малиновый звон. Неслышный, печальный и вместе с тем мечтательный голос:

«Знаешь, Гришь... А пошла бы. Замуж и навсегда».

«Э-эх, Катька. Не трави душу», – подумал Григорий в ответ. Машинально снова сжал кулаки, долбанул в стену – тяжко, аж гул пошёл. Подумал, что зря не взял у минхерра Пауля Мюллера его замечательный пистолет. Впрочем, фитили его жилецкого, винтового ружья для допроса всяких неведомых и с пристрастием годились не хуже.