Жена мертвеца

– Вам в ректорате её называли, когда устраивали. И имя. И фамилию, – непроизвольно повторил за Катькой Григорий. – И из какой слободы.

Нахмурился подвигаясь. Выставил плечо, с трудом, но сдержал поднявшиеся было руки, голос призрака забился колокольчиком в голове: тише, мол, тише, не надо боярича бить. Испуганным – хлестнуло, как холодным дождём по башке.

Колычев лишь поднял руки – снова, глухо бухнула об пол трость. Улыбнулся:

– Тише, тише, молодой человек. Ректорат большой, кто там что кому называл – можно искать до бесконечности. В любом случае – обустройством Катерины занимался мой помощник, вам имеет смысл поговорить с ним, – Павел сделал шаг назад, оглядел Григория, улыбнулся, увидев вывернутый наизнанку жилецкий кафтан: – Изобретательно. Похоже, есть смысл дать вам шанс. Только, ради бога, расскажите – как вы вообще сюда вышли, не имея подсказки?

– Всё просто. Катерина занималась переводами, значит – либо языковая кафедра, либо ваша. Но восточных языков она не знала, а без них в хозяйстве профессора Чжи никуда. А вот вам зато – люди подсказали – завезли кучу интересных книг с печатями махбарата на обложке.

– Вот как? – Колычев улыбнулся, остро – видно было, как дёрнулась его борода. Боярин взлохматил её, сказал задумчиво: – Языков, говорите, не знала. Изобретательно. Определённо стоит дать вам шанс. Держите меня в курсе, пожалуйста, это же такой сюжет – прямо как во франкском романе.

Григорий аж руки за спину убрал, стиснул их там покрепче – почему-то сильно захотелось расписать боярину Колычеву весь сюжет будущего романа в лицах, то есть на лице. Сдержался, выдохнул, сказал только:

– Сначала – вы. Чем вы вообще тут занимаетесь? Книги я местные посмотрел – благодать Божья там и не ночевала... почти, – поправился Григорий тут же, после негодующего – по счастью неслышного – крика Катьки между ушей.

Павел Колычев поднял руки и улыбнулся:

– Аллах подверг страданиям стадо курфа, – сказал он с улыбкой, дёрнул голосом, подражая проповеднику у минбара. – Но тут не одни книги, тут... Вам знакомо слово «культура» молодой человек?

– «Когда умрём, то всё до одного. Познаем, что не знали ничего» – отец на такфиритов ходил, трофеил что-то подобное...

– Ха... – проговорил Павел Колычев, улыбнулся, – Забавно... пойдёмте, покажу.

Махнул Григорию рукой, проводил до ранее незамеченной двери в подсобку. Или даже снова, как там по аллемански говорят «кабинет». Снова с мягким диваном и пушистым ковром на полу. Григорий невольно поёжился – накрыло тем, что табибы из школы святого Асклепия называли на франкский манер «дежа вю». Как три дня назад. Снова душистый плиточный чай, снова тонкие чашки в оправе тёмного кубачинского серебра. Снова вечерняя хмарь за окном, осенний ветер снова гудит в плохо пригнанной раме. И радушный хозяин снова манипулирует странной колбой из цветного стекла на подставке. Наливает воду, ставит на подставку, смотрит внимательно, улыбается одними губами – видно, как дёргается его острая, аккуратная борода:

– Но там, за линией, в «дар-аль-куфре», представьте себе целый мир, странный и непредставимый нашему воображению. Вот посмотрите... – Павел щёлкнул пальцами, внутри подставки мелькнула искра, заплясала, забилась крича.

Похоже, у Григория заломило уши на миг, рвануло диким беззвучным криком. Вода вскипела мгновенно, пар клубами рванулся ввысь. Что-то щёлкнуло вновь, искра погасла, мигом, будто где-то внутри дёрнули шторку.

– Там, внутри, демон из ада, вызванный колдовством. Заклинание неверных освобождает его на миг, он вырывается, попадает в воду своим огненным телом. Потом второе заклинание снова запирает его. Остроумно, правда? А сколько ещё таких находок может пропасть за войну...

– А ему не больно?

– Простите? – Павел даже моргнул на миг, бородка его – дёрнулась вверх в изумлении. Григорий развёл руками и пояснил:

– Демон огненный, адский, там жарко, как говорят. А вода холодная...

– Ну вы даёте... Думал, будете ругаться, звать священников или махбарат. Насчёт демона не волнуйтесь, в нём разума примерно, как в хомяке. Насчёт махбарата – тоже. Да, Катерина и вправду работала здесь. Её помощь могла... была бесценной. И не только при переводе – она была человек, видевший многое, понимающий скрытые смыслы. И способная это скрытое объяснить. Только…

– Что только?

– Обратившиеся неофиты часто валятся в крайности, видят ересь там, где её нет. Мой помощник ругался порой с ней, назвал это такфиритским уклоном.

«Чего»? – негодующий вопль Катерины прозвенел набатным звоном в ушах. Сильно.

Григорий невольно поморщился – заломило, пошло крутить в голове. Павел Колычев смотрел на него, внимательно, сощурив холодные, серые глаза. Край его бороды дёрнулся, поднялся в улыбке:

– В любом случае – вам сейчас лучше говорить с моим помощником, а не со мной. Его зовут Фёдор. Это если по-нашему, но он предпочитает звать себя Теодоро, на его родном языке. Он тоже беженец, откуда- то из южных краёв. Весьма почтенный молодой человек, из очень, по слухам, древнего рода.

Показалось? Или и на самом деле аккуратная бородка Павла Колычева вновь дёрнулась в улыбке на этих словах.

За окном на башне прозвонили часы. От башен призыва, издалека долетел протяжный, приглушённый голос глашатая. Павел Колычев вскочил на ноги – мягко, уверенно, снова подхватил трость. Сказал, кивнув Григорию:

– Простите, пора идти. Правоверным пора на молитву, а мне – на лекцию, крайнюю на сегодня. Рекомендую найти моего помощника, правда, боюсь, он уже ушёл.

– Вряд ли. У вас разве принято уходить, не наведя на столе порядок?

– Учитесь, гляжу, молодой человек. Но на этом столе неделю порядок не наводили. Впрочем, попробуйте, подождите, но не здесь. Кафедру я запру с вашего позволения. Павел Колычев откашлялся, коротким, но вежливым жестом показал Григорию на дверь. Они вышли. Павел Колычев на мгновение задержался у стола. Стукнул тростью, улыбнулся, переворошил раскиданные листы.

– Да, точно, уже неделю порядок не наводили, – проговорил он и ушёл, под шелест бумаги.

Запер кафедру, вежливо попрощался и зашагал вниз по лестнице. Григорий проводил взглядом его. Свернул за угол, в нишу под лестницей.

Катькин голос звенел меж ушей. Тихий: «Эй, что за такфириты такие?»

– Любители кидать «такфир» – запрещение без обоснования. Есть у нас такие, замотаются в чёрное и режут всех подряд. Отец ещё ходил на них промыслом. Но это точно не к тебе, Катенька... Хотя погоди: может, всё было наоборот? Ты Павла Колычева или этого Теодоро, помощника его, за ересью какой не ловила?

В ответ – эхо мысли, задумчивый, непередаваемый в словах звон... Григорий почесал в затылке, оглянулся. День шёл к вечеру, голоса затихли, весь третий этаж библиотеки тёмен и пуст.

– Кать, скажи, что я дурак... – негромко себе под нос сказал Григорий, сам ёжась от собственных мыслей.

«Ты дурак, – весело, хорошо хоть неслышно откликнулась призрак. – А что такое?»

– Да ничего. Была у меня как-то знакомая. А у знакомой был хомяк. В клетке сидел. Симпатичный был зверик.

Протянул по голове мысль, снова – подступил с засапожником к запертой двери. Язык замка заскрипел и упёрся, но потом не выдержал – поддался с сухим коротким щелчком, разлетевшимся эхом по гулкой тишине коридора. Григорий снова – толкнул дверь, вошёл.