Жена мертвеца

«Здравствуй, милая доченька»…

Ой.

– Это то, что я думаю, Кать?

Судя по тому, как малиновый звон голоса мигом сменился на тяжёлый, надрывный плач – таки да. В карман у Григория каким-то дьявольским колдовством завалилось ответное письмо Катерине из Трёхзамкового города.

«Григорий, берегись. Замри, не двигайся Бога ради!»

Голос Катерины промеж ушей – взорвался вдруг, зазвенел диким тревожным набатом. Григорий послушно замер, каким-то чудом не дёрнувшись, осторожно поведя взглядом по сторонам. Запах ударил в нос – перебивая речную сырость и полночную, осеннюю хмарь тягучий и сладкий, скребущий по ноздрям запах. Неслышный голос – не Катерины, протяжный, булькающий звук – прошёл иглой по ушам. Под ногами – лиловые, трепещущее огоньки. Они выросли на глазах, развернулись в цветы с влажными, мясистыми лепестками. Заверещали, заскрежетали, махая листьями. По соцветьям вспыхнул лиловый, противный для глаза огонь. Тонкие ножки, мясистые, горящие огнём лепестки. И кривой, острый клык-кинжал вместо соцветия. Ростки поднялись на глазах, распрямились на тонких и гибких стеблях. Пошли кружиться, поводя и махая в воздухе лепестками, словно принюхиваясь – и капли влаги дрожали на острых иглах клинков-соцветий. Когда лепестки сталкивались – раздавался противный, скребущий по ушам звук.

– Что за хрень? – спросил оторопело Григорий, глядя, как цветы его окружают.

Как ходят, махая лепестками, вокруг, светясь и ощупывая воздух. Кольцо сужалось, и голос Катерины между ушей мешался с верещанием цветов, звенел тревожным, надтреснутым звоном.

«О Господи, Господи, нет!.. Не здесь!.. Лоза Азура...»

Григорий вздрогнул – вспомнив рассказ о гибели Тулунбековых. Лоза, погубившая Андрея и едва не доставшая Катерину в тот день. Вот она какая, выходит, боевой демон еретиков. Ещё один. И...

Вновь голос Катерины между ушей. Слава богу, собравшийся уже, холодный и сильный голос:

«Так, Григорий, готовься прыгать. И скажи... Хотя нет, не сможешь, дай я сама...»

Челюсть вдруг занемела, из горла сам собой рванулся непредставимый, непередаваемый человеческим голосом звук. Булькающий, тяжёлый, оставивший запах тины и тяжесть внизу живота. Он протёк по воздуху, хлестнул лозу как кнутом. Та замахала соцветьями, вспыхнула и заверещала, опустив кинжалы-цветы. На миг освободился проход, и Григорий прыгнул туда. С места, прыгнул, прокатился кубарем по земле. Вскочил, оглядываясь – лоза позади него. Выпрямилась уже, вновь тянулась к нему, сияя лиловым в ночи и махая тошнотворно воняющими лепестками.

– Ах ты ж гадость! – рявкнул Григорий

Подхватил с земли длинную, тонкую жердь. Хватил с маха – ближайший цветок отшатнулся, противно заверещал и лопнул в облаке искр. Второй прянул, выбросив кинжал-соцветие, одним ударом развалив деревяшку напополам. Выпрямился, угрожающе подняв на Григория лепестки. Ещё три ползли, извиваясь, по сторонам, вереща и озаряя землю вокруг призрачным лиловым сиянием. Звон в ушах – снова, неслышный, отчаянный крик:

«Берегись!»

Григорий отпрыгнул. Там, где он стоял только что – развернулся из лиловой искры новый цветок, встал, вереща, подняв меж лепестков острые кинжалы-соцветия.

– Да мать же твою! – прошипел Григорий, снова отскакивая.

Охнул, взмахнул руками – сапог с противным скрежетом проехал по мокрой земле. Адский цветок бросил вперёд лепестки. Меж ушей – снова, срываясь на визг, забился, заорал Катькин голос.

– Да гори ж ты!.. – рявкнул в сердцах Григорий.

Внезапно у него на ладони сверкнул рыжий огонь. Сверкнул, загорелся яркой, оранжевой искрой, слетел на адский цветок. Тот упал, вереща. Мышь-демон закрутился, выжигая его. Поднялся, умываясь, на лапы.

– Хороший...

Другой цветок выбросил соцветие, пытаясь достать мышь жалом – клинком. Не достал. Григорий, опомнившись, сорвал пояс, раскрутил в воздухе. Тяжёлая пряжка встретила в полёте цветок, разбила его, рассекла и развалила на части. Тот смешно, на свиной манер хрюкнул и тоже опал, дрогнул и рассыпался волной тонкой, удушливой пыли.

– Ага! – зло рявкнул Григорий, пытаясь достать пряжкой с размаху оставшиеся два хищных цвета.

Не вышло – те отшатнулись синхронно, пропуская свистящую медь над собой. Также синхронно бросили цветы-жала вперёд. Одно распороло отстёгнутый – слава богу – рукав, второе упало, взрыв клинком-когтем землю. И выпрямилось, свистнув в пяди от носка сапога. Пошла искать, закрутила в воздухе лепестками. Противный и сладкий запах ударил в ноздри, волной. Цветы загорелись опять, края их вспыхнули, засияли лиловым призрачным пламенем.

Мышь-демон пискнула, подобравшись опять для прыжка. Григорий упёрся, пошёл снова раскручивать над головой свистящую медную пряжку. Внезапно в ушах – опять крик-звон Катерины, по коже – сухой ветер, волной. Ледяной, холодный. Цветы заверещали, закрутились как бешеные на стеблях, поворачивая в небо жала соцветий. Ледяной вихрь свистнул и одно распалось, лишь пыль взлетела в небо кружась. Последний цветок заверещал, забился и умер, распоротый напополам. Серебристым клинком – пальцем парящей над речной водой Морены.

Туманный демон еретиков замер, поднявшись в воздух, шесть стрекозиных крыльев держали его над водой. Поднял руку с длинными пальцами-лезвиями. Четырьмя и один обломан у середины.

– Здрастье... ни к селу ни к городу брякнул Григорий.

Одёрнул висящий пояс, наклонился, не думая – наклонился, сгрёб в ладони огненную мышь. Морена – тоже боевой демон еретиков, её изломанная призрачная фигура беззвучно парила, и сквозь неё просвечивали волны Суры. Мерцала лунным светом, переливаясь, ледяная крошка, летела с демона на землю искрясь. Глаза её – две тёмные точки, глубокие, не отражающие свет. Они мигнули – закрылись и открылись на миг. Холодная тварь повернулась, паря бесшумно на радужных крыльях. Замерла, смотря мимо Григория, вдаль, уставившись на тонкий шпиль башни призыва. Подняла палец-коготь вверх. И растаяла, исчезла без звука.

– Вторая стража ночи, ясно, все добрые люди спят! – где-то у рогатки, вдали, проорал сонным голосом караульщик.

Григорию осталось лишь выругаться – не выбирая слов, цветистым жилецким матом.

Катерина – звоном прямо между ушей – повторяла особо запоминающиеся фразы.

– Кать, что это было? – спросил Григорий, с трудом, но загоняя на место ремень.

Нашёл сухую ветку на дереве, скормил огненному мышу. Тот фыркнул беззвучно, пустив на ладонь сноп тёплых, не обжигающих искр.

«Это... Гришь, погоди. Призыватель должен быть где-то рядом».

– Насколько рядом? – спросил Григорий.

Умудрившись одновременно застегнуть пояс, отпрыгнуть заячьим скоком в кусты и оглядеться, провести взглядом вдоль берега. Тёмная стена косогора, деревья – чёрные, шелестящие на ветру контуры и тишина. Городская, шипящая в ушах тишина.

«Вроде бы... Даже теоретически, это сложный вопрос... У меня лично при жизни получалось с трёх вёрст. Но новичку надо быть в прямой видимости».

– Ну тогда...

Григорий огляделся снова, прислушался. Вроде услышал чьи-то шаги. Точно – шаги впереди, мягкий шелест сапог по мокрому косогору. Выхватил нож-засапожник, рванулся бегом на звук. Вдалеке кто-то чертыхнулся и побежал. Шлёпнулся, был слышен глухой звук удара, ругательство, треск ветвей. Собачий, тревожный лай. Ленивый, впрочем, на своего, для порядка. Через мгновение собака облаяла уже Григория – уже не так, а яростно, как чужака, сурово и со знанием дела. Григорий отшатнулся, оглядел слободской, крепкий, без видимых дырок забор. Леший знает чей за ним дом – Григорий почесал дважды в затылке, пытаясь вспомнить план слободы, но так ничего путного и не вспомнил. Пара полусмытых следов на земле, в одном острый нос сапога чётко врезался в землю. Тоже мимо, такие здесь почти что у всех.