Жена мертвеца
Шрифт:
– А ну, молчать! – рявкнул боярин, мгновенно наливая лицо красным, яростным гневом. Рявкнул так, что даже махбаратчик чуть дрогнул, его конь отступил на шаг, а рыжий Лихо – повёл обгрызенным ухом, фыркнул и отшатнулся. – А ну молчать. Так, парни – проклятый этот дом осмотреть, разметать по брёвнам и спалить всё, что есть к мать-перемать, короче, чтоб духу чёрного колдовства у нас не было. До голой земли. Выполнять!
Махбаратчик открыл было рот – сказать, боярская суровая борода взметнулась гневно, едва не хлестнув его по лицу. Умолк. Варвара откашлялась, проговорила тонким голосом, осторожно:
– Пахом Виталич, мне того... Домой надо...
Боярин тряхнул бородой, проговорил – тихо, неожиданно ласково:
– А, да, конечно, дочка, езжай. Ночь скоро, дорога тёмная, я
И, прежде чем Лихо успел негодующе фыркнуть, а кто-либо ещё – сообразить, что мамонту провожатые не требуются, рявкнул, вновь наливаясь яростью, громкое:
– Выполнять!
Махбаратчик внезапно улыбнулся, на миг, одними губами, его серая фигура, фыркнув, шагнула вперёд:
– Мгновение, пожалуйста. Вы уверены, что там нет больше нет ничего? – спросил он, поймав взгляд Гришки глазами.
Спокойными, внимательными. Григорий тяжело сплюнул в ответ – озверение прошло, по костям расплылась, ватным маревом поплыла усталость. С усилием снова поднял глаза, ответил:
– Я-то уверен, а ты проверь... И – ты бы представился мил-человек, для начала.
– Платон, сын Абысов. Мог бы и раньше спросить. – Интересно, откуда такая уверенность? Хотя... – его взгляд дрогнул, поднялся, серые глаза замерли, уставились на что-то невидимое чуть повыше плеча. Дёрнулась тонкая такфиритская борода, тонкие губы приподнялись в улыбке. – Ладно, – проговорил он, – бывайте здор... прошу прощения, просто бывайте...
«Ой, Гришенька», – взвизгнул Катькин голос в ушах.
Григорий решил больше не искушать судьбу, вскочил на коня и поскакал следом за уходящим в лес мамонтом.
Потом полил дождь. Мамонт бежал рысью по тёмному лесу, рыжий хобот его мелькал, раздвигая светлые берёзы и тёмные еловые ветви. Деревья скрипели, уступая ему, в ветвях – мягко шелестел ветер. Дудка Варвары тянула заунывную песню, капли воды шипели, слетая с мерцающей плёнки водяного щита. Потом она окрикнула его с высоты.
– Григорий, забирайся сюда. Я устала держать щит на двоих сразу.
Григорий залез, пробрался на платформу по ремням сбруи. Лихо сбавил шаг, шёл, качаясь мягко, как лодка, обернулся, подхватил и повёл хоботом лошадь Григория в поводу. Григорий кивнул – мол, спасибо – ему. Зарылся в тёплый и рыжий мех, сел, согрелся, стал думать...
«Вы уверены, что там всё?» – спросил чёртов лазоревый. Платон Абысов, мать его так. Даже непонятно – вроде нормальный мужик на вид, а бесит. Непонятно, только с чего.
«Чую, – подумал Григорий, – подерёмся при следующей встрече»…
Голос Катьки в ушах: «Ой... Осторожней, Гришенька».
«Не боись», – с непонятной самому себе нежностью улыбнулся Григорий, обернулся.
Варвара сидела в трансе, и дудка пела, её волшебная музыка мешалась с шелестом веток и мягким звоном дождя. Нехорошо ей мешать. А жаль... Григорий потянулся, достал из кармана плотный бумажный лист, который подобрал рядом с капищем. В том подвале, в углу был фонарь. Самый обычный, масляный, из ярмарочного райка с картинками вытащенный фонарь. Свет его проходил сквозь бумагу, отображая тень на полу. Только в этот раз он отражал не раечное «Красавица и Париж» или «Честный таможенник из Гуаньчжоу». Григорий достал вытащенный из фонаря лист, оглядел, пользуясь последними лучами заходящего солнца. Плотный, очень белый, скользящий в пальцах лист. Не бумага – выскобленный пергамент еретиков. «Из кожи демонов» – как говорила Катька. А нарисовано на нём... Пригляделся, поймал тусклый луч света на лист. Та самая, восьмилучевая звезда. Знак куфра. В таком виде он уже не давил на мозг и не выкручивал наизнанку все чувства. То ли Григорий присмотрелся уже, то ли, выведенный на обычной бумаге, чернилами, вместо той тошнотворно воняющей хрени, от которой теперь придётся долго вычищать сапоги – знак терял волшебную силу. Просто очень сложный, хитро введённый геометрический знак. Взяли его и, не надеясь на собственные таланты каллиграфа, вставили в раечный фонарь, зажгли, отбросив на пол чёткую тень, перерисовали. А зачем? И откуда взяли его такой? В самом деле – старый Дуванов с линии трофеем привёз, а зачем – неизвестно?
Голос Катьки, звенящий, в ушах:
«Чёрта
с два. Чёрта с два, Гришенька».– Чего, Кать?
«Это... неправильно. Не наш знак. То есть наш, но неправильный, такое наши не нарисуют и в страшном сне. Большие, толстые линии на четыре и восемь... Тьфу, прости господи, просто на восемь сторон видишь? Это призывный контур, а эта розетка в виде ока – оно управляющий. И оно обязательно снаружи рисунка должно быть, а тут внутри, в самой серёдке. Мама, даже глядеть на такое страшно. И защитного контура вообще не вижу, а он, по идее, между призывным и управляющим должен лежать. В середину мясо кладут, чернокнижник на управляющий знак становится, защитным отгораживается и призывает... А тут... Тут этот дурак сам встал вместо мяса».
– Мяса, Кать?
«Ой, Гриш, прости. Когда учитель это говорил – я до самого конца думала, что он это в буквальном смысле».
«Хорошие, гляжу, у тебя учителя были, Катенька», – зло оскалившись, подумал Григорий.
Очень хотелось уточнить список имён на «набить морду». Но во-первых, у Катьки в голосе и так качалась истеричная нервная дрожь, во-вторых – за ними сейчас и так вся империя гоняется. И не на «морду набить», а по всей тяжести закона Божьего и человеческого. Ладно, потом, всё равно темно уже, не видно. Убрал лист в карман, огляделся, мысленно – прошептал Катьке что-то успокаивающее. Вроде затихла – и хорошо.
– Григорий, дождь кончился. Не заснул там? Подъезжаем...
Встряхнулся, перекинул себя на платформу, поближе к ней. Огляделся. Дождь и вправду закончился, Варвара выдохнула, стряхнула с себя магический транс, убрала дудку. Улыбнулась Григорию через плечо. Последний луч солнца раздвинул на миг облака. Зацепился за рыжие волосы, пробежал по губам лукавой и алой искрой, вспыхнул, обнимая ласковым тёплым огнём. Погас. Одинокий удар колокола донёсся с часовой башни. На башнях призыва протяжно запели, затянули азан далёкие голоса. Они въезжали в город уже. С севера, через аллеманские слободы, мимо весёлых, фахверковых домиков с белёными стенами, тёмными балками и острыми крышами, раскрашенными аляповато, в яркие, веселёнькие цвета. Лихо негодующе обфыркал их с высоты, поворчал на глупых людей – аллеманы строили дома тесно, стена к стене, честному мамонту ни пройти, ни проехать. Весёлая фроляйн в переднике погрозила пальцем ему их окна. Лихо фыркнул, взмахнул в ответ хоботом. Свернул в сады. Потом пошли заборы, Лихо подобрался у них, замер, втягивая хоботом воздух. Даже стал меньше на миг, прикинулся маленьким, всегда стоящим здесь холмиком. Варвара улыбнулась, видимо, почуяла звериную мысль. Григорий наклонился, потрепал звериную шерсть, шепнул ему тихо:
– Давай к левому...
– Почему? – удивилась Варвара.
Тут хобот Лихо метнулся, изогнулся по-змеиному в воздухе, нырнул за левый забор. Там что-то громко хрустнуло, потом хобот изогнулся снова, сделав в воздухе круг. Положил Варваре к ногам спелое алое яблоко...
– А мы там сторожа штрафовали на днях. За ненадлежащий вид самопала – пояснил, улыбнувшись, Григорий.
Лихо на это весело фыркнул. Варвара засмеялась, в шутку погрозила обоим пальцем.
Григорий посмотрел на девушку, прикинул – раз подвернулся случай, надо бы обсудить текущие дела. Но, тут же, остро – кольнула мысль. Варварино Лихо выздоровел уже, вполне, судя по сегодняшним скачкам. А значит, неделя или две – как провернутся бумаги на столах в разрядном приказе – и Варваре придёт строгий указ идти назад, в полк. На линию, в дар-аль-харб. Насмотрится ещё там вдоволь, на всякую хрень. А пока...
– Мы можем свернуть сейчас, проехать окраиной и на мыс, где Сура-река смыкается с каналом?
– Можем, а что?
– Увидишь...
Увидели, как тёмное ночное небо сгущается над башнями и луковицами университета, как облака ходят кругами вокруг него. Сгущаются, закручиваются в идеальный, быстро вращающийся круг. Этот круг налился у них на глазах, вспыхнул по краям зелёным маревом северного сияния. Стал прозрачным, и звёзды стали видны через него. Ослепительно-яркие, большие, лохматые шары света... Планеты – яркими точками, изысканной вуалью свернула туманность на миг. Проплыла, заливая мир призрачным, дрожащим сиянием.