Жена мертвеца
Шрифт:
– Наверх. Самовар твой вручать, пока не украли...
Глава 25
– Ты чего, каффир, что ли? Или этот, как его, муртад? – спрашивал Григорий, оторопело, хотя и сильно запоздало, у Радко.
Уже потом, когда самовар выручили, купили пожрать заодно и выкурили вдвоём с табинцем Радко по трубочке. Горный дюбек, да пополам с угольно-чёрной латакией, сизый дым крутился, ходил кольцами под низким сводчатым потолком. Запах получился ядерный, такой, что мышь в углу чихнула и спряталась, зато у Радко – неожиданно для Григория – прошла его непонятная дрожь. Глаза сверкнули, голос стал уверенней, чётче. Григорий
«Скорее уж, из отчаянного вранья и кровищи, – подумалось вдруг, пока сбивчивые рассказы Радко ходили кругами по голове, складываясь с недавним опытом. – Якобы царёвы мамонты им все ёлки съедят. Хрень, да делать больше Лихо нечего, кроме как хвоей давиться. Ладно...»
Почему-то вспомнилась университетская библиотека, книжка со сказками: «И змеи поминали Господа, велик он и славен! И молились, крича: „Нет бога, кроме Аллаха!..“». Вот из-за чего еретики книжку ту запретили, похоже. Ладно, вон змеи обратились, истину зовут, у нас морена вот тоже на днях – и даже не в сказке. И тут справимся как-нибудь. Тем более, человек, не змея. Но это дело следующее, а пока... Григорий почесал головой, спросил, выводя разговор куда-то поближе к делу:
– Слушай, ты из магов ваших кого знал по Марьям-юрту? Чернокнижников. Была там одна...
Не договорил – Радко дёрнулся при слове маги, ответил, сурово взъерошив усы:
– Не знаю и знать не хочу. Уроды они... Как до дела, так при параде все, важные, тому поклонись, этого протитулуй правильно, пока в жабу не обратили. Благородный сэр Тристрам, достопочтенный мэтр Ладислав, тьфу. А стоило вашему мамонту за горой затрубить – так амба, никого нет, сойка волшебная вхолостую пищит, одна девчонка молоденькая какая-то на вызовы откликается.
«Не Катерина ли часом случайно там была?» – на мгновение отвлёкшись, подумал Григорий.
Спросить не успел. Судя по молчанию, тому, что призрак не ругалась и не отнекивалась заранее и по настороженному звону в ушах – таки да. Она и была той девчонкой... Сморгнул, усмехнувшись в усы – тесен мир – пошёл слушать дальше.
– А уж как дело вплотную, до пик и мушкетов пошло... Слушай, не сочти за хвастовство – но держались мы как надо. Зарылись крепко, знамя выставили, отстреливались, позицию не отдавали...
«Так крепко не отдавали, ага, я аж матерится выучилась...» – пояснил в голове ехидный донельзя Катькин голос.
– А как ваши мамонты бульварами в тыл прорвались, нам на редуте помощь потребовалась – так пшик. Вначале девичьим голосом: «Держитесь, родненькие». Потом в тылу что-то бухнуло, и шабаш – «сойка» чародейская на пепел пошла, ни ответа больше, ни привета. Бросили нас, достопочтенные, похоже. Вместе со всем Марьям-юртом. А гонору-то было. Ну, мы тоже не лохи – день за-ради приличия выдержали, порох расстреляли и сдались. Ну их... Так что не смотри – лучше у вас в Сибири сидеть, чем...
Мужик дёрнул лицом, закашлялся, прервав очевидное «чем на опять за этих уродов живот класть».
– Чего ты заладил, Сибирь да Сибирь. Почему – Сибирь? Взят ты на имя Ай-Кайзерин полком боярина Татищева – значит, где-то в его владения должны были поселить. Поволжье... Только у того боярина, небось, земли столько нет, вот в приказе и затупили, – проворчал в ответ Григорий.
Откашлялся, смерил глазами Радко, замер, сообразил, что с тем снова что-то не ладно. Опять – крупная дрожь, длинные висячие усы – опустились, поникли. Трубка за разговором давно
погасла, сизый дым выветрился, сквозняки выдул его сквозь щели в стене. Чем больше их выдувало – тем больше Радко трясло. Он вскинул руки, схватился за голову – рукава ветхого армяка скользнули с его запястий. Линии переплетались там. Цветные, тонкие линии, они переливались, змеились, меняя узор и форму, мерцание багровым плыло от них. Григорий невольно поёжился – напомнило узоры волшебных знаков. И недавнюю мысль: «Боги язычников, истуканы бессмысленные, сделанные из камня и палок, не в силах и пальцем пошевелить», – как говорили проповедники в церкви. Ошиблись, из вранья и кровищи они сделаны. И насчёт пальцем пошевелить – хрен, вон, даже сюда дотянулись.– Покажи руки, – рявкнул Григорий.
Радко вздрогнул, собрался с силами, но показал. Радужный, разноцветный узор ломанных линий. Похожий, в общем, на то, что Сенька вывел себе на руке. Или на найденный в усадьбе Дувановых знак куфра.
– Что это? – спросил Григорий.
Радко пожал плечами, ответил коротко:
– Хрень.
«Один из великих знаков, похоже на руки-лезвия, только управляющий контур где-то не здесь, – пояснил звенящий голос Катерины в голове. Сорвавшийся на надрывно удивлённый возглас: – Ой, мамочка».
– Парни в роте втихую обменивались, наносили себе. Заклинание, кто-то из великих нашему сержанту продал его, говорят. А он, соответственно, нам. Говорил – защищает от камня, стрелы или пули.
– И как, защитило?
– Сержанта – нет. Его вольногородские носорогом достали.
«Естественно, потому что это ни хрена не защитные чары. Обрывок от заклинания подчинения демонов, завито просто, но искусно – работа кого-то из мастеров. Чары подчинения, развёрнуты с обратной полярностью. Не демона подчиняют, Гришь, человека. Подчиняет бедолагу тому, кто стоит на управляющем круге. Ой, мамо».
– Ой, мамо... – в тон Катьке охнув, серьёзно протянул Григорий. – Эй, Радко, постой – с тебя что же, ещё и деньги за эту хрень взяли? – спросил Григорий.
Сам при этом лихорадочно набивал вновь трубку. Набил, щёлкнул огнивом, раскурил, снова окутав Радко потоком сизого, едкого дыма. Кивнул с удовольствием, видя, как отступает от того колотун. Базарная латакия пахла резко, чем-то напоминая ту жидкость, которую они приготовили, гоняя демонов недавно из Марджаны и Кары. Подействовало.
«На какое-то время – сработает. Но не навсегда», – прозвенел голос Катьки.
Радко устало кивнул головой:
– Пол купы гроша...
Пол купы Григорий, умученный западным говором Радко вначале понял в упор и задумался – сколько будет половина мешка денег, да на царёвы золотые рубли, серебряные алтыны или хотя бы на медные полушки. Дальше вспомнил, как называются у аллеманов монета, и немного остыл. Но чернокнижник Марьям-юртский по любому выходил гад. На царские деньги эти пол купы тянули почти на гривенник. Без полушки, но всё одно жаль. За такую-то погань.
Григорий не выдержал, тихо выругался про себя. Радко вздрогнул, махнул рукой – видно было как дрожали его длинные пальцы.
– Чёрт, уже насовсем сюда, в каморку эту, перебрался, – продолжил он, – Как накатывает – запираюсь, благо никого рядом нет. Последних пару недель так особенно... Ладно, мочи уже нет, бери – может, в Сибири полегче будет.
– Не поминай нечисть бесовскую всуе, может и заглянуть ненароком. Заладил, Сибирь да Сибирь. Сибирь, соколик мой муртадский, ещё заслужить надо – туда люди в очереди стоят, там земли в оклад режут много, а бояр да начальников – мало. Давай-ка, Радко, по-другому сделаем.