Жрецы

– Тебя еще не окрестили?

Залман посмотрел на него испуганно:

– Зачем крестить? Мы люди бедные...

– Да разве не знаешь?! Велено всех крестить.

Залман смотрел на гостя в страхе, охваченный подозрением. Как так смело может этот человек насмехаться над властями?

А незнакомец ни с того ни с сего принялся ругать каких-то царицыных старух, богомольниц, и любовников ее.

Незнакомец подмигнул при этом Рахили, бледной девушке с пышными вьющимися вокруг лица волосами. Залман испуганно указал рукою на спящих людей:

– Тише, тише. Нельзя так говорить.

– Для кого икону держишь?

– Для купцов и чиновников.

– Стало быть, их тут нет?

– Нет.

– Тогда не опасайся. Наш Филат не бывает виноват. В Москве жив остался, а в здешней деревне и вовсе. Не боюсь никого. Я выше всех губернаторов.

Залман заинтересовался:

– Из Москвы?

– Да.

– Служилый?

– Правде служу. Больше никакой службы не признаю. Звать как, спросишь? Отвечаю: московский мещанин Ванька Каин. Слыхал?

– Нет.

– Теперь услышишь. Обязательно! А Николу Чудотворца убери, пригодится.

Рахиль послушно унесла икону опять в сени.

– Святых дел я, как черт ладана избегаю. А это уж не дочка ли твоя? Такая красотка!

– Дочь.

– Звать-то как?

– Рахиль.

– А сыновья-то есть?

– Рувим. Больше никого. Трое нас.

– А он теперь где?

Из соседней комнаты вышел стройный худощавый юноша.

– Здравствуй, Рувим! Эка, ты какой!.. Грамотный ли?

– А как можно теперь быть неграмотным?
– засмеялся отец.
– Челобития купцам пишет.

Рувим конфузливо улыбнулся, поправил рубашку, провел пальцами по шелковому пояску.

– На сестру, парень, ты похож... Одень тебя в бабье платье - такой же будешь. Это вот хорошо, что ты грамотный... Обращусь и я к тебе с просьбою... Заплачу побольше, чем сквалыги-купчишки.

На улыбку Каина Рувим оставался серьезным.

Тем временем Рахиль постелила на полу Ваньке Каину постель.

– Ну, как у вас тут в Нижнем?

– Живем. Где же лучше-то?!
– вздохнул Гринберг, пожав плечами. Вздохнула и Рахиль.

– Чего вздыхаете?
– насмешливо посмотрев на них, спросил Каин.

Залман, Рахиль и Рувим переглянулись.

– Не бойся, свой человек. Всю Библию вашу знаю, и так решил... Много вы от разных фараонов страдали, - значит, ни одному фараону не угодили... За это - молодцы! Так и надо! Да и русский-то народ со своими царями-фараонами спокон века не в ладах.

Залман сел рядом с Ванькой и тихо начал ему рассказывать о той беде, которая на него свалилась: в Нижнем есть богатый заводчик Филипп Рыхловский. Человек этот близок губернатору, а сын его в Петербурге у царицы служит; из солдат в дворяне и офицеры попал. Сила у Рыхловского громадная; кругом у него союзники: и попы, и полиция, и все палачи, и тюремщики. И вот этот всесильный человек теперь хочет сжить с белого света его, Залмана Гринберга, и погубить его сына Рувима, домогаясь рекрутчины для него, и ввергнуть в несчастное одиночество и бесправность Рахиль, отняв у нее отца и брата... Он, Филипп Рыхловский, дурной человек, многих людей погубил на свете, многих в кандалы ковал, когда был тюремным кузнецом, и даже свою жену свел в могилу, уморил.

Возненавидел он его, Залмана, злится еще и на то, что Рувим пишет мордве челобитные, в которых мордва жалуется на Рыхловского, а те жалобы терюхане посылали даже в Сенат. Приезжие купцы, бывая в Нижнем, идут покупать товары на завод немца Штейна, а не на его, Рыхловского, заводы... Рыхловский и в этом винит его, Гринберга. А при чем тут он, Залман Гринберг? Разве ж без него не знают русские купцы, где им покупать товары? Кто же виноват, что не любят они Рыхловского? Будучи раньше раскольником, он перешел на сторону церкви и стал предавать своих же раскольников и многих из них самолично ковал когда-то. Опять же: при чем тут Гринберг? А купцы те, которые останавливаются у него, у Залмана, на ночлег, по большей части сами раскольники и ненавидят Филиппа Рыхловского хуже сатаны. И требуют нижегородские власти, чтобы он, Залман, крестился, и Рахиль также, и Рувим тоже. А на что это нужно? И, по всей видимости, если он не крестится, хотят они отнять у него, у Залмана, все добро и, как арестантов, заковать в цепи, погнать из Нижнего в дальние монгольские степи, за пределы государства российского.

– Здорово. Так я и думал!
– сказал Ванька Каин. Глаза его озорно заблестели. Весь он завертелся, словно на иголках...
– А где же обиталище этого самого человека... Рыхловского?

– Живет он на Кудьме, в своем имении...

Вдруг с нар поднялся большой чернобородый дядя. Он потянулся и зевнул.

– Здравствуй, голова!
– кивнул он Каину.
– Тебя-то мне и нужно! Значит, ты - Каин?

Ванька вскочил, сунул руку за борт кафтана.

– Отойди! Убью!

– Брось! Я вышел тебя встречать, а ты...

– От кого пришел?

– От Михаила Зари.

– Так бы и сбрехнул. А у меня и душа в пятки.

Обратившись к Гринбергу, Сыч похлопал его по плечу:

– А ты не хнычь, дедушка... Со мной тоже не лучше. Один поп в церкви на Дону призывал народ избивать цыган, которые якобы так же вот, как и ты, торговле русских купцов мешают... И объяснил богомольцам он, в том числе и мне, что цыганами прозываются потомки Хама... Он говорил, что они болтают между собою на неизвестном языке, хвалятся знанием предбудущего и разных медицинских тайн. Сущий же их промысел - воровство; они подговаривают к себе в общество беспутных людей. Так объяснял нам православный поп. А попа того, слава тебе господи, заковали в кандалы за то, что в пьяном виде он во время обедни, заместо государыни, свою жену провозгласил... Вот как, дедушка, а ты скулишь!

– Дай руку...
– сказал Ванька.
– Ты Хам, а я Каин... По Библии мы с тобой одних кровей. Но где же мы увидимся с вашим атаманом?

– Под Макарьевым монастырем, на Волге. Он ждет тебя там.

– Милый мой!
– крикнул Каин, засияв от радости.
– Веди! Много я слышал о нем. Со мной еще шесть товарищей. Они в соседних домах ночуют. Идемте все вместе.

И, обратившись к Залману, он гордо заявил:

– Видишь, старина! Не ошибся я... Свои... Бояться нечего.

У Залмана были большие и какие-то ребяческие глаза, и к каждому из присутствующих он прислушивался с удивлением и любопытством, приговаривая: "Так, так"... И кивал услужливо головою, но, выслушав всех, делался еще задумчивее.

На утро, когда все проснулись, Залманово горе заставило, все-таки, задуматься и Ваньку Каина, и цыгана Сыча, и Турустана. Что ни говори, а правды от губернатора не жди! Правда у "Петра и Павла"* осталась. А тем более - еврей...

_______________

* В Москве был известный застенок - "Паеатара иа Паааваеал".

– Плохо дело!
– вздохнул Сыч, - кругом кулимеса, будто от беса... Добрый человек своей смертью не кончает век - иначе в царство небесное не попадешь.

Тогда выступил Рувим. На бледном лице его зарделся румянец. Зубы маленькие, белые, будто у ребенка. Ну, что он там еще может сказать, этот хилый, бледный юноша? Однако Рувим говорил смело, подавив в себе минутное смущение: