Жрецы
Шрифт:
– Отец! Отпусти меня с этими вольными людьми... Не хочу я быть виноватым без вины. Воспротивиться намерен я злу и поискать выхода иного.
– Ого!
– подмигнул Ванька Каин Сычу.
– Видать, соколенок! Гляди, как нахохлился!
Старик поник головою, начал шептать молитву. У Рахили на глазах выступили слезы.
– Рувим, - сказала она, - как же ты бросишь отца и меня?
– Зачем мне бросать вас? Что ты, Рахиль! Я хочу сберечь отца и тебя и найти безопасный для еврея угол.
– Правильно!
– хлопнул его по плечу Сыч.
– Вот, смотри на него, -
– Вот я!
– с гордостью ткнул себя пальцем в грудь Ванька Каин.
– Все тюрьмы московские, подмосковные и петербургские обо мне плачут, а я плюю на них... Пускай плачут. Леший с ними! Один мудрый вор сказал: под лежачий камень вода не течет. Вот почему я и отправился на богомолье к Макарию... И тебе не след сидеть в Нижнем. Парнишка ты, видать, шустрый, разбираешься... Идем с нами! Отец потом спасибо скажет.
Турустан молчал, но видно было по его лицу, что ему тоже хочется уговорить парня идти с ними. Чего может Рувим дождаться здесь? Так же, как и мордвин, - одна участь. Христовой плетью погонят креститься, деньгами будут подкупать, вином; будут грозить тюрьмой и пытать... "Э-эх, право! Решайся, пока не поздно!"
Цыган Сыч присел на корточках против Залмана, заглядывая ему в лицо:
– Тятя, не ломайся! Не отказывайся от своего счастья. Мы и тебе с дочкой место припасем... А таких красавиц и найти трудно, и не сдобровать ей тут около генералов и дворян, как малинке-ягодке около медведей.
– Не бойся! В обиду не дадим.
– Ванька Каин щелкнул языком. Рахили показалось, что его оттопыренные уши зашевелились, как у летучей мыши.
Он заговорил ни для кого не понятной скороговоркой:
– Пол да серед сами съели, печь да полати в наем отдаем и идущим мимо милости подаем, и ты будешь нашего сукна епанча. Поживи в нашем доме, в котором довольно: наготы и босоты изнавешены шесты, а голоду и холоду амбары стоят. Пыль и копоть, притом нечего и лопать*. Одним словом, бедным людям вредно задумываться. Решай!
_______________
* Воровской жаргон. Смысл сводится к тому, что "и ты будешь
наш".
Залман поднялся с места. Осмотрел всех кругом мутным взглядом и сказал тихо:
– Иди!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
После этого Сыч повел беседу с Залманом о Рыхловском. При упоминании о тетке Степаниды, живущей у Рыхловского, Сыч вздрогнул, разволновался. Пришло на память - как двадцать два года назад он провожал Степаниду в стан ватажников, как провел он с ней время на берегу Волги, в Кстове, где проживала эта самая тетка. Была ночь. Над Волгой сверкала россыпь осенних звезд. А дальше... Лучше не вспоминать!
Рахиль предложила гостю проводить его в дом Рыхловского. Сыч обрадовался.
– Она тут недалеко живет, у Почаинских оврагов...
– Знавал я их дом, - сказал Сыч, - но уже забыл. Ну, пойдем!
По дороге он рассказал Рахили, как однажды, когда в Нижний приезжал царь Петр, он
пробрался потихоньку к дому Рыхловского и напугал жену его тем, что хотел похитить у нее ребенка, ее сынишку Петра...– А зачем он тебе понадобился?
– удивилась Рахиль.
– Да разве ж я знаю? Я и сам не знаю... Любил я ее крепко и не хотел, чтобы ее мальчонкой владел Филипп.
Цыган замолчал, а Рахили показался его голос сердитым, она решила больше не расспрашивать, да и говорить было трудно - слова заглушал налетавший с Волги ветер.
Старушка сразу открыла дверь, как только услыхала голос Рахили.
– Вот привела к тебе, бабушка, гостя.
Сыч вошел в горницу и закрыл лицо шапкой. Рахиль снова ушла к себе домой.
– Вот-вот... в этой самой горнице...
– тихо сказал Сыч, - я взял на руки мальчонку, а она испугалась, отняла его у меня...
– Кого?
– удивленно спросила старуха.
– Степанида... Петра...
Старушка усадила гостя. Сыч сделал над собою усилие и с напускным безразличием заговорил:
– Да, матушка, знаю я твоего Филиппа Павловича... Как же не знать? Коней водил к нему я в кузницу ковать. Десятка два лет тому назад... И разбогател-то он на моих же глазах... Ха-ароший человек!
– Ой, батюшка! Лучше и не вспоминай! Не кто другой, как я же, за него Степаниду выдавала, господи!.. Царствие небесное голубушке!.. Знать, уж так и нужно было... Запутал он нас.
Старуха заплакала. Сыч сердито барабанил пальцами по столу. Когда она перестала плакать, он, сдвинув брови, сурово спросил:
– Отчего же умерла?
– Бог ее знает!
– Говори, бабушка, правду... Я никому не скажу, хотя бы и на дыбе... Привык я хранить разные тайны.
– А кто же ты будешь-то?
– А ты не испугаешься, коли правду скажу?!
– Нет, нет, батюшка, бог с тобой!.. Чего же мне, старой, пугаться?!
– Беглый я, бездомный человек... Зовут меня товарищи цыганом Сычом...
Старушка не то в ужасе, не то в удивлении всплеснула руками:
– Сыч!.. Разбойник! Цыган!..
– И уставилась своими слезящимися глазами в его лицо, нашептывая про себя молитву.
– Чего же ты смотришь на меня так?
– Ой, ой, ой, ой!..
– снова залилась горючими слезами Марья Тимофеевна. Успокоившись, прошептала, испуганно озираясь по сторонам:
– Каялась мне она перед смертью-то... Все до капельки поведала. Знаю я, батюшка, теперь все...
Сыч ободрился, спросил просто:
– Где Петр?
– В царском дворце он служит... Далеко! Ах ты, господи, что бы тебе пораньше-то приехать, и ее увидал бы и его бы, голубчика, посмотрел... Большой стал, красивый, черный, как и ты...
Опять слезы.
– Отчего же, однако, померла Степанида?
– Заболела. Застудилась. Да боясь без покаяния помереть, на исповеди покаялась попу Ивану Макееву, что-де сына-то она прижила с другим... согрешила, мол, перед мужем... А поп возьми да и скажи о том Филиппу Павлычу... Вот какой пастырь! А Филипп рассвирепел, обозлился на больную и извел ее. Вместе со своею домоправительницею Феоктистой отравили, видать.